— Еще хуже прежнего стало. Загубили руку. Не понимают ничего. Это же надо, как испортили руку…
Зоя попыталась дотянуться до своего конверта и не смогла. Сопя и покусывая большое яблоко, Наташа перегнулась через промежуток между кроватями и подала ей конверт, в котором был один снимок — туманное, расплывчатое пятно. Страшно светлели памятные только по далеким школьным годам скелетные косточки.
Это ее нога. И вот он, перелом, — крутая линия, после которой кость идет под углом.
— Ужасно, — сказала Зоя, — какой страшный перелом!
— Где? — спросила Варвара Петровна. — Где ты его смотришь? Да не хватайся за рентген пальцами, его за уголки надо брать.
Здоровой рукой она приподняла Зоин снимок.
— Здесь, — указала Зоя на изломанную линию.
— Серость, — презрительно сморщилась Варвара Петровна. — Это же сустав. Вот он, твой перелом, гляди…
Тоненькая, почти неуловимая серая черточка наискось проходила по ровной кости. Едва заметным выступом отделялось ее начало.
— А вот оно, смещение, — гордая своей осведомленностью, указала на выступ Варвара Петровна. — На вытяжение, конечно, могут положить, если операцию не захотите.
Зоя снова затомилась:
— Который час?
— Девять.
Утро, а кажется, что прошло уже полдня. Сережка в школе и еще ничего не знает. А Леонид? Когда ему позвонили? Что он думает?
В дверь заглянула Евдокия Степановна и устрашающе зашипела:
— Положьте снимки на место. Профессор идет.
4
Они притаились, как дети, замолчали, натянули на себя одеяла, а в услужливо распахнутые кем-то двери вошел крупный, еще молодой человек с грубоватым лицом и вокруг свита сопровождающих. По правую руку черноокая Софья Михайловна, по левую — заведующая отделением Прасковья Павловна, чуть позади две медицинских сестры, а уже дальше не то студенты, не то врачи-практиканты, подвижная белая стая, заполнившая палату шуршанием и шелестом.
Нет у человека большей власти, чем у профессора, входящего в палату к больным. Владыки мира, цари, судьи перед ним преходящи, шатки, временны.
У него в руках сила, способная вернуть к жизни. К нему обращены глаза с надеждой и мольбой. Он воскрешает одним словом, пусть иногда даже ложным. В его руках судьба и сильных, и славных, и гордых — никто не минет его. Настает день, и каждый оборачивается к двери, в которую входит он, в белом халате, неся спасение и жизнь.
Так вошел Иван Федорович, профессор-хирург, сорока трех лет, до сих пор не женатый, единственный сын, любящий хорошеньких молодых медицинских сестер, давно достойный докторской степени, но не защитивший даже кандидатскую из-за чрезмерной своей загруженности. И тем не менее занимающий должность профессора.
Был он как будто не очень причастен к торжественности своего появления. Опустив большие сильные руки, улыбаясь, поглядывал он на Галину, пока Софья Михайловна докладывала о ходе болезни, а сестра держала наготове тетрадь с назначениями.
Потом он сделал короткое движение головой, и напряженная от волнения Галя принялась разбинтовывать свою ногу. Софья Михайловна отвела ее руки и стала все делать сама, а Иван Федорович присел на край койки, и тотчас весь белый рой сомкнулся вокруг него непробиваемым кольцом.
Дольше всего они задержались возле Гали. Потом перешли к койке Анны Николаевны. Профессор взглянул на снимок и сказал:
— Мозоль, конечно, еще жиденькая, но груз снять, пожалуй, можно. Дня через два. Загипсуем потом.
Анна Николаевна заволновалась:
— А может, лучше не снимать? Может, еще подождать? Пусть бы оно окрепло…
Софья Михайловна успокоительно помахала ей рукой.
Вот так и бывает. Сколько вопросов хотела задать Зоя профессору, как много она собиралась ему сказать — и не то чтобы растерялась, но тут все делалось как-то помимо нее. Что-то быстро и очень тихо прошептала, словно напомнила, Софья Михайловна, и то время, пока она говорила, профессор смотрел на Зою внимательно, не меняя выражения лица. Потом приказал:
— Ну что ж, подготовьте к четвергу.