Но Зоя тут же опомнилась. Это было неразумно. Все, что она создавала, должно оставаться незыблемым. Даже это происшествие должно пойти на пользу ее жизни, ее семье.
— Надо же сообщить домой! — простонала она.
— Вы дали свой номер телефона в регистратуре? — спросила невидимая Галочка. — Если дали, они позвонят.
Зоя не могла вспомнить, называла она номер или нет. Ей стало тяжко.
— Я больше не могу, не могу я.
— Вам плохо? — Галочка, видимо, приподнялась на локтях. Густо-черная головка — вот все, что могла увидеть Зоя.
— Не знаю. Тяжко мне. Все жесткое…
— Это оттого, что вас на щит положили. Может быть, вам судно надо?
— Больно мне…
— Няню придется позвать. Позвоните, Анна Николаевна.
— Да что без толку звонить, — неохотно отозвалась Анна Николаевна, — нет сегодня никого.
— Может быть, сестра придет?
— Нет, не дозвонишься, — безнадежно сказала Анна Николаевна.
Жесткая подушка давила Зое на затылок. Губы пересохли. Почему никто не встанет, чтобы ей помочь?
— И неужели по ночам никого не бывает?
— Бывают, да не дозовешься, — сказала Анна Николаевна. — Которая нянечка заляжет на свободную койку да и спит всю ночь. А мы все тут неходячие, кроме Варвары Петровны. Да она сегодня домой бегала, нагулялась и спит.
— Заснешь с вами! — донесся от окна глухой голос. — Трещат не знай чего среди ночи.
— Сходили бы вы, Варвара Петровна, за сестрой, — сказала Галина.
— Зачем это я пойду? Что ей сестра сделает? Положили, — значит, лежи.
— Капелек успокоительных, может, даст.
В палате замолчали. На кровати рядом с Зоей кто-то сладко похрапывал.
— Наташа спит, и горя ей мало, — вздохнула Галя.
— Ребенок, что ей, — отозвалась Анна Николаевна.
Зоя попыталась передвинуться, перевалиться на бок, изменить положение. Ничего не получалось. Поперечная дощечка, пригипсованная к ноге, крепко держала ее в одном положении. Спина онемела. Зоя положила руку на поясницу, и это движение сейчас же отозвалось болью в плече. Холод от мертвого, тяжелого гипсового сапожка распространялся по всему телу. Ее била дрожь, и сжимала горло едкая жалость к себе, искалеченной и затерянной среди чужих, безразличных людей.
У окна зашевелились. По палате прошла коренастая, почти квадратная фигура с маленькой головой и толстой гипсовой рукой, которую она держала на весу.
— Пошла все-таки, — удовлетворенно сказала Галина, когда за Варварой Петровной закрылась дверь. — Как хотите, а в душе она не плохой человек.
— Все может быть, — покорно согласилась Анна Николаевна.
Опять стало тихо в тусклой комнате. Не сказав ни слова, вернулась обратно Варвара Петровна и улеглась, закутавшись с головой. За окном всё бежали и бежали по кольцу машины, бежали мимо старого зеленоватого дома с колоннами. От их движения слегка сотрясалась кровать и чуть слышно позвякивала ложечка в стакане. Колючие крошки гипса, обретя самостоятельное движение, распространились по всей кровати, и больше не стало сил терпеть эту муку. Казалось, если сейчас же не откроется дверь, лопнет сердце.
Дверь распахнулась. Круто постукивая каблучками, вошла девушка, туго обтянутая коротеньким халатом.
— Ну, что надо? — спросила она, встав у спинки кровати. И тут же заметила непорядок: — Вам сказано было — не закрывать ногу. Гипс же высохнуть должен. Вроде бы можно понять.