На следующий день он с утра пошёл с Фросей навестить отца в его последнем пристанище. День выдался тихим, тёплым и солнечным, каким бывают последние дни лета. Обойдя церковь, которая оказалась наглухо закрытой по приказу властей, они прошли на погост и остановились у двух холмиков свежей земли, рядом с заросшей бурьяном могилой матери.
– Вот здесь и упокоился наш Пётр Фролович, рядом с вашей матушкой, слева от неё, как и просил. А рядом с ними и сестра ваша, Лидия, обрела покой, – пояснила Фрося, указывая на свежие могильные холмики, с новыми крестами без подписей, чему постоянно удивлялся Иван Петрович при каждом своём посещении этого сельского кладбища.
Постояв и помолчав несколько минут, Иван Петрович достал химический карандаш, что прихватил в дорогу, сорвал лист лопуха, плюнул в него и, смачивая карандаш в слюне, начал выводить надпись на отцовском кресте «Домов Пётр Фролович» и годы жизни: 1842-1933. Потом он подошел к могиле сестры и обозначил её присутствие на этом погосте, затем вырвал бурьян на могиле матери и вывел надпись на её кресте. Закончив дело, он удовлетворённо сказал:
– Ну вот, теперь известно, кто и где здесь лежит. Может когда мои дети навестят эти места и поклонятся могилам бабушки и деда, который ещё прошлым летом играл с ними на веранде в шашки, а младшего Ромочку качал на руках. А без подписей попробуй отыскать на погосте эти могилы. Вон как кладбище разрослось здесь за минувшие годы: на селе людей прибавилось, вот и здесь тоже.
Мне отец говорил, что надписи на крестах мол ни к чему: и так известно, кто и где лежит, но это верно лишь для живущих здесь, а уже мои дети ни за что не отыщут эти могилки, поскольку никогда здесь не были. Когда вырастут и захотят навестить эти места, я и подскажу им, как отыскать дедов по этим надписям. Жаль отец ничего не сказал мне о соседних крестах: кто и когда там захоронен из наших прадедов, а я не расспрашивал об этом. Всё недосуг было, а теперь и сказать некому.
Пока он занимался надписями, Фрося присела рядом с могилой Петра Фроловича и, закрыв глаза, медленно раскачиваясь, что-то тихо пришёптывала, а что, и не разобрать. Когда Иван Петрович закончил работу, Фрося встала с просветленным лицом и тихо сказала:
– Слышала я голос Петра Фроловича, звал он меня к себе и сказал, что есть место мне рядом с ним, и матушка Ваша не возражает. Я обещалась Петру Фроловичу не задерживаться на этом свете, где для меня не осталось ничего хорошего и в скорости присоединиться к нему – если Бог даст.
– Пойдём, Ванечка, домой, я приготовлю борща на обед, и ты расскажешь мне, как живёшь, как детки подросли с прошлого года, когда гостили здесь у деда, а я потом передам твои слова Петру Фроловичу, когда встречусь с ним на том свете.
Иван Петрович не стал разубеждать женщину насчёт того света и загробной жизни, и они медленно пошли сельской улицей, здороваясь со всеми встречными, что встречались им по пути: такова сельская традиция здороваться на селе со всеми, даже и вовсе незнакомыми людьми.
Как всегда, ради приезда гостя, Фрося зарубила курицу, и к обеду приготовила изумительный борщ с куриными потрошками, курицу, запечённую с картошкой и компот из свежих яблок и крыжовника с усадебного сада-огорода.
За обедом Иван Петрович рассказал Фросе о событиях в своей семейной жизни, а Фрося поделилась воспоминаниями из своей жизни с Петром Фроловичем и сельскими новостями.
Колхозная жизнь постепенно налаживалась, землю уже пахали тракторами, колхозникам разрешили держать коров во дворах и домашнюю живность при условии отработки членами семьи обязательных трудодней в колхозе. Правда, почти всё зерно приходится сдавать государству, потому что в некоторых местах, по слухам, люди голодают и даже мрут целыми семьями, но даст Бог, всё уладится, и сельчане будут жить лучше прежнего, когда и сами частенько голодали при царях.
Иван Петрович подтвердил, что действительно во многих местах из-за засухи и нерадивости властей людям приходится голодать и в некоторых южных губерниях или по-новому – областях люди мрут, и дело доходит до людоедства, но в газетах об этом не пишут, и поэтому определить, как живут люди при социализме пока неясно: лучше или хуже, чем при царях.
Мне один иностранец, которому я несколько икон продал, говорил, что в далёкой Америке тоже много людей от голода померло: но там голод случился при изобилии еды: крестьян – единоличников, по-ихнему фермеров, сгоняли с земли, чтобы организовать крупные хозяйства, наподобие помещичьих и эти фермеры и безработные мёрли, как осенние мухи, от голода при изобилии еды в Америке. У нас в стране люди мрут с голода от неурожая, а там мрут с голода при полных закромах, но результат один – гибель простых людей, и какая разница этим людям, помереть с голода при социализме или помереть при капитализме?
– Отец, конечно, при большевиках стал жить много хуже, чем при царях: пенсию офицерскую ему перестали платить, а взамен ничего не дали, несмотря на преклонный возраст, – заметил Иван Петрович. – Старик же не виноват, что служил Родине при царях, но его лишили пенсии как служителя царскому режиму, – возразил Иван Петрович на слова Фроси о нынешней жизни крестьян на селе.
– А вы, Фрося, подайте заявление в сельсовет, что живёте одна, и в возрасте за шестьдесят лет, может власть и назначит вам какую-то пенсию или от колхоза будет помощь, хотя бы дровами на зиму. Моя тёща в Сибири получает пенсию за мужа, который был в молодости революционером, может и одиноким старым женщинам тоже положено пособие, чем чёрт не шутит, – посоветовал Иван Петрович.
– Не надо уже мне ничего, Ванечка, проживу с огорода, Бог даст, а там и на погост под бочок к Петру Фроловичу, видно не зря он меня к себе звал, – ответила Фрося, – но в сельсовет зайду насчёт дров на зиму: как ни крути, а печь топить надо будет зимой, не замерзать же по своей воле до смерти, не по-христиански это будет.
От сытного обеда Ивана Петровича разморило и, прекратив разговор, он ушёл отдыхать на своё место в пустом большом отцовском доме. Проспав до позднего вечера, он вышел из своей комнаты лишь к вечернему чаю, что спроворила заботливая Фрося, которая в ожидании пробуждения гостя уже разожгла самовар и настояла чай на смородиновом листе.
– Жаль сахарку не осталось ни кусочка, чтобы побаловать гостя дорогого, – вздохнула Фрося, усаживая Ивана Петровича за стол и наливая чашку чая.
– Мы с Петром Фроловичем уже много лет пьём чай без сахара, которого у нас и купить-то негде, и не на что. В прошлый раз, когда жена ваша, Анна приезжала с детьми – она привезла из Москвы фунта два сахарку, так Петр Фролович припрятал два больших куска, и мы с ним по престольным праздникам пили чай с сахарком, но закончился сахар, и жизнь моего Петруши тоже закончилась, – снова пригорюнилась Фрося, вспомнив о сожителе, с которым прожила в ладу больше сорока лет.
Иван Петрович удивился, впервые услышав от Фроси, чтобы она назвала отца Петрушей. При людях, и при нём тоже, Фрося называла отца не иначе как Пётр Фролович, подчеркивая этим его статус как хозяина.
– Почему бы, Фрося, тебе не взять из села какого-нибудь внучатого племянника или девочку малую: и веселее в доме будет, и родители малыша помогут, чем смогут. Я, наверное, знаю, что в селе крестьяне живут тесно, и спят вповалку на полу, а здесь дом большой – можно даже всю семью своих родственников сюда поместить – ты теперь хозяйка этого дома и можешь распоряжаться, как хочешь – я возражать не буду.
– Не надо мне ребёночка на воспитание, старая я, чтобы детей нянчить, и семью племянников тоже не надо, будут шуметь и хлопотать здесь, как хозяева, а я привыкла к покою с вашим батюшкой, – возразила Фрося. – Мы с Петром Фроловичем уже с самой войны, почитай лет двадцать, на зиму закрываем половину дома и оставляем лишь кухню с печкой и спальню, которую эта печь обогревает, и где померли ваша матушка и Пётр Фролович – царство им небесное. Зимой топить большой пустой дом на двоих – это никаких дров не напасёшься!
Летом мы открывали вторую половину, наводили порядок, и к вашему приезду с семьей весь дом был готов к проживанию гостей. Буду одна здесь куковать, пока Господь к себе не позовёт, – вздохнула Фрося, – а племяшей я иногда навещаю на селе, если подарок какой соберу: яблок или ягод из сада, книгу детскую, что от вас осталась или что ещё.
Вы уж не взыщите, Иван Петрович, что я ваши детские книжки своим племянникам передавала. Сейчас все дети учатся в школах, не то, что в прежние времена, а книжек для чтения не хватает, вот я и сподобилась ваши детские книжки отдавать. А остальные книги в целости и сохранности, как стояли в шкафчиках, так и стоят, не сомневайтесь, – извинилась Фрося.
– Пустое это всё: и детские книги, и остальные можешь смело отдать племянникам или в избу-читальню, что я видел неподалёку от церкви. Я уезжать буду, часть книг возьму с собой, а остальными распорядись по усмотрению, – успокоил Иван Петрович старую женщину, заканчивая разговор.
Он погостил в отцовском доме ещё несколько дней, заставил Фросю сходить в сельсовет насчёт пенсии и дров на зиму и, возвратившись, Фрося сообщила, что насчет пенсии председатель ничего не слышал и справится в районе в каком-то собесе, а вот насчёт дров обещал завести в сентябре как помощь от колхоза в знак уважения к Петру Фроловичу, у которого прадед был хозяином предков многих нынешних колхозников.
Накануне своего отъезда из отчего дома, Иван Петрович снова посетил могилу отца, посидел рядом на скамеечке под нежарким солнцем, взгрустнул немного и, мысленно попрощавшись с отцом, матерью и сестрою, пошёл домой собирать вещи.
Он выбрал несколько книг, которые хотел увезти с собой, взял все фотографии, что были у отца, оставив Фросе на память фото отца в офицерской форме, отложил несколько безделушек из накопившихся в доме за долгие годы и упаковал всё это в увесистый тюк. Вечером он допоздна просидел с Фросей, вспоминая за чаем былые годы жизни здесь, когда он был мальчиком, а Фрося молоденькой служанкой.
От этих воспоминаний Фрося, ставшая старой женщиной, не раз всплакнула, по-старушечьи вытирая слёзы уголком фартука.