Три&ада обреченных: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но больше всего соплеменников бесили строки, которые Человек чертил на мокром песке. И прочитать-то их толком нельзя, поскольку написаны они у самого краешка прибоя – так, чтобы алчные волны снова и снова слизывали новорождённые слова. И смысла в них никакого, бредятина заумная. Понятно, что самые бдительные граждане успевали-таки увидеть нацарапанные Человеком каракули. Вдруг он злых духов вызывает или оставляет послания неведомому, но от этого не менее грозному врагу, да и Бессмертному Вождю и Великому Жрецу надо что-то докладывать. Элементов подрывной деятельности в сих писаниях обнаружено не было, но весь народ, не совещаясь, единогласно решил – если боги дали тебе способности черкать словеса, то надо использовать этот сомнительный дар на пользу себе, а главное, обществу. Ты не просто должен – обязан! – воспевать Бессмертного Вождя и Великого Жреца, вырубать на скалах красочные описания побед и достижений родного племени, ну, или, по крайней мере, развлекать почтенную публику мелодичными песнопениями об особенностях полового влечения и брачных игр. Но не пачкать же песок без толку и не переводить бесконечно палочки – а вдруг они еще пригодятся!

Человека удивляло внимание окружающих к его скромной персоне. Легенды и мифы, роившиеся вокруг его тихого существования, не имели ничего общего с действительностью, и он искренне недоумевал: разве нельзя спросить у него? – он не собирался никого обманывать или что-то скрывать. Ещё больше его смущала плохо сдерживаемая ненависть, которую питали к нему некоторые из аборигенов. Он не замечал за собой особенных грехов, а тот единственный, кому он время от времени причинял вред – являлся им самим. Тем более эта крайняя степень неприязни по отношению к нему казалась странной, что питавшие её были ему почти незнакомы – Человек не помнил их имён и никогда о них не думал. Если бы кто-то озвучил мысль, что ему элементарно завидуют – Человек бы не поверил. Во-первых, он сам был напрочь лишён данного чувства, не понимал, что это такое, а во-вторых – чему там завидовать?! Он считал, что в его дурацкой запущенной судьбе нет даже намёка на то, чтоб кто-то мечтал оказаться на его месте.

В общем, жизнь Человека нельзя было бы назвать ни слишком трудной, ни слишком горестной, если бы, чем дальше – тем больше, он не чувствовал отчаянное беспросветное одиночество.

По молодости состояние это не казалось ему страшным или тотальным – наоборот, иногда он считал его благим и приятным. Когда ему совсем осточертевали окружающие со своей тупостью и самоуверенностью, он мечтал совершить какое-нибудь злодеяние. Тогда соплеменники заперли бы его в одинокой хижине в глухих джунглях на много-много лун, и он бы имел счастье их лицезреть только в моменты, когда ему доставляли бы еду – раз в несколько дней. Ещё можно было пойти в ученики к жрецу и просидеть несколько лет на единственной на Острове горе в посту и молитвах, попутно жечь жертвенные костры, исполнять ритуальные танцы, курить священные травы – короче, отрываться по-полной.

Но первый вариант его не устроил потому, что Человек не знал, какое злодеяние совершить, чтобы его упекли в одиночку, а не сожгли на костре или, что явно хуже, не скинули в вонючую яму, в которой гнили с десяток оступившихся бедолаг. Да и про злодеяния он рассуждал теоретически, не представляя, что стоит за этим мрачным понятием – он был добрым изнутри, обычаепослушным жителем Острова. А второй вариант был им отметён из-за патологической нелюбви к институту жречества – само это слово вызывало в нём глубокое отвращение и стойкое неприятие. Он по своей мерзости и скудоумию считал святых собеседников духов мошенниками и стяжателями и часто повторял духопротивные опасные фразы, типа: «Слово «жрец» происходит от слова «жрать» или «Здесь не капище, здесь не обманут».

Но в мечтах Человек часто оставался с собой наедине, вдалеке от настырных взоров и резких голосов – там, где он смог бы познать себя и мир и ступить на светлый путь совершенствования и гармонии. Одиночество было для него синонимом желанной свободы и творческого покоя. Среди строк, написанных им на песке, были и такие:

Ну и далее такая же хренотень – хвала всё стирающим волнам!

Но пришло время, и это самое «высочество» подползло вплотную, уставилось гипнотическим взглядом Человеку в глаза – и захотелось ему выть и рычать как подраненный зверь. И напала на него тоска лютая, неотступная, ни уговорам, ни проклятиям не поддающаяся, сердце сковывающая, кровь высасывающая, душу выстужающая. Да разве мог представить Человек, когда грезил о нескольких днях одиночества, как о банане небесном, что страшной карой и ношей неподъёмной обрушится оно ему на плечи, пригнёт к песку, изломает и изувечит?!

А особенно невыносимым оно было оттого, что вокруг постоянно были люди, что даже спящим не мог он остаться один – обязательно рядом кто-то оказывался. Но ни во сне, ни наяву не с кем было ему поговорить. Столько хотелось выплеснуть ему наружу, высказать, объяснить – но знал, что никто не поймёт, и всё глубже прятал в себе горькие, несвоевременные и несвоепространственные мысли. И единственным собеседником, кому он мог довериться, стало его Одиночество.

И привык Человек к Одиночеству, как привыкают ко всему на свете, даже самому неприятному и неудобному – например, к тесной обуви (с этим ему повезло – блага цивилизации не дошли до Острова, и там ходили босиком). Никто не мешал ему уйти куда подальше в джунгли и жить там тихо-мирно, никого не видя и не слыша, общаясь только с водой и ветром, с деревьями да животными. Но Человеку лень было делать усилия и прилагать шаги – он с некоторых пор перестал верить в перемены к лучшему, да и одичать окончательно не особенно улыбалось.

Но в душе он не переставал ждать. Каждое утро он просыпался с еле заметной надеждой, с мыслью, которую он не решался озвучить даже себе: «Сегодня точно что-нибудь произойдёт, так больше не может продолжаться». Но день оказывался похож на все остальные, как неразличимы между собой зародыши – и не только людей! – в первый месяц внутриутробного развития. Человек рисовал палочкой на песке непонятные знаки, рычал на подходивших близко островитян: «Не трогай мои чертежи!» – и смотрел в Океан. Он по-прежнему верил, что однажды за ним придёт чудесный корабль с белыми парусами. Хотя, может, он представлял алые, зелёные, синие, оранжевые или даже чёрные паруса. Увы, я не Грин – угадать, с каким цветом ассоциируется мечта – не могу. Но то, что парус был – нет сомнения – грёзы плохо уживаются с последними веяниями научно-технического прогресса, особенно с той его частью, что отвечает за путешествия по воде.

Корабли действительно приставали иногда к Острову. Не в смысле – ну чё?! выйдем, поговорим? или – давай, никто не узнает, будет супер, а просто бросали якорь у его берегов (да, не получается классическая робинзонада). Но приплывали на них матёрые, жестокие пираты, и миролюбивые в силу слабой оснащённости новейшим вооружением туземцы безропотно отдавали им непосильным трудом нажитое имущество. Случалось – редко, к счастью – прибывали на Остров и состоятельные, респектабельные джентльмены, их аборигены боялись гораздо больше морских разбойников. Разве устроят вас жалкие крохи нищего племени, когда за вами незримо присутствуют Культура, Цивилизация, Демократия, а над вами гордо парят Свобода, Равенство, Братство?!

Естественно, у Человека были друзья – если ты не полный урод или кретин – куда ж без них?! Но дружба их несла на себе характерный отпечаток, в народе презрительно именующийся «сококосничество». Неудачливые охотники, некудышние строители, разуверившиеся жрецы, музыканты, не хотевшие или не умевшие попадать в заданный ритм и темп и просто недосопли – по меткому выражению местного острослова – рядом с ними Человек прокоротал немало вечеров вокруг скромного костерка вдалеке от жилья мирных туземцев. Количество орехов с кокосовкой никто не считал, разговоры велись нудные и непонятные, песнопения исполнялись чаще всего заунывные. Порой разбавляла атмосферу щепотка-другая священной травы. Но так как по строгим местным обычаям её позволялось курить только сильнодействующим жрецам, Бессмертному Вождю и его ближайшему – и не очень – окружению, то и случалось такое редко, с оглядкой и опаской.

И не сказать, что у этого сиротливого огонька Человеку становилось легче. И бред его товарищи городили – не разгрести, не вынести – и слушать их было нестерпимо скучно, и высказать своё, сокровенное, никак не вытанцовывалось. Но эти скокосившиеся граждане хотя бы жить не учили и не лечили, мозг не подрывали по поводу безалаберности, безответственности и загубленных способностей, да и скудный досуг надо было как-то разнообразить.

В общем, не буду гадать, что первично, что привычно, но возможно без этих глубоковечерних посиделок и не состоялась бы главная встреча в жизни Человека.

Как-то, уже за полночь, весьма в недурном расположении духа, даже что-то песнопеня под нос, возвращался он домой, попутно немного удивляясь тому, что дорога за пару-тройку часов изрядно удлинилась, а деревья не по-детски поменяли местоположение. И вдруг прямо за своим шалашом он увидел тёмную фигуру. Кто-то сидел, упершись спиной о ствол пальмы. Человек слегка напрягся, поскольку разучился ждать хорошего от незапланированных встреч, у него даже присказка была: от нежданчика добра не жди. Но в тот момент море ему было по щиколотку, и он подошёл ближе. Тень не пошевелилась. Когда Человек поздоровался, ему ответили приветливым мелодичным голосом. Посчитав это хорошим знаком, он завёл беседу. Тем у него нашлось в ту ночь множество, и все они были животрепещущимися, как только что пойманная рыба.

Но Человек аккуратно начал с погоды. Такое вступление потому и считается универсальным, что вроде волнует всех и каждого, но при этом позволяет придерживаться status quo. Невозможно угадать, почему кого-то волнует вотчина синоптиков: то ли трава из-за засухи никак не заколосится, то ли из-за циклона рушатся далеко идущие романтические планы. И лишь сам говорящий вправе решить, стоит ли ему развивать мысль.

Прелюдия была встречена благосклонно, и Человек начал сужать круги и касаться более личных вопросов. Они поговорили о музыке, о том, что новые навороченные барабаны не передают глубины переживаний, дудок в звуковой палитре стало слишком много, а трещотки забивают мелодический рисунок. Он завёл разговор об обрядовых действах вокруг огромных костров в масках и шкурах зверей – эти ритуалы живо волновали его воображение. Потом они порассуждали о древних рисунках на скалах, таких трогательных и таинственных, так отличающихся от пафосных новоделов.

И пока Человек разглагольствовал об этих, вроде отстранённых, но показательных предметах, он понял, что реакция его визави именно такая, какую он ожидает. Где-то с ним соглашаются, порою слегка возражают, иногда немного возмущаются, заразившись его горячностью, но чаще – молчат. И молчание это особое – не отстранённое или тупое, а сопереживающее, понимающее, волнующее. Его так никто никогда не слушал. Но особенно потрясли его песнопения, раздавшиеся неожиданно, без просьб или вступлений. Они были простенькие, без словесных изысков и музыкальных наворотов, что-то про любовь, ожидание, надежду, но так идеально ложились в эту ночь, обстановку, настроение.

И вдохновлённый Человек продолжил обнажать душу, долго и тщательно скрываемую под маской равнодушия и отрешённости. В фантасмагорическом свете луны он уже смог разглядеть, что перед ним существо не только другого пола – об этом он догадался после первого произнесённого слова. Незнакомка обладала всеми признаками не абстрактной, непонятно по каким критериям определяемой красоты, но приметами его личной, индивидуальной грёзы. И волосы были той длины – должно быть, и оттенка – которая его цепляла. И черты тонкого лица несли на себе печать нежной одухотворённости и скрытой страстности. И в нужных пропорциях смешивались во взгляде смущение и вызов. И голос звучал в обворожительной бархатной тональности. И ко всему фигурка у фигуры была что надо, зашибись! Если проще, перед Человеком был его идеал, и это заставляло сердце биться сильнее, кровь бежать быстрее и всё больше развязывало язык.

Тут кто-нибудь мог бы снисходительно хмыкнуть:

– Ну, вот… ночь, луна, море, человек в надлежащей кондиции, явно запавший на противоположную сторону – там тоже, вроде, не против, шалаш под боком… Что ещё надо?! А он разговоры говорит…

Но, поверьте, Человеку куда важнее было выговориться, чем заняться горячо желаемым и невероятно восхитительным процессом. Надо пояснить, что наш герой отнюдь не был обделён вниманием представительниц противоположного пола. На Острове они отличались взрывным темпераментом и, пусть не умом, но сообразительностью. Человек привлекал их своей непохожестью и тяжёлой судьбинушкой. Потому самых разнообразных – по месту, времени, числу участников, количеству катализаторов, качеству исполнения – опытов брачных инсталляций Человек имел немало. А вот такого собеседника – никогда.

И Человек вещал о Бессмертном Вожде и его единородной клике, о разжиревших жрецах, об оборзевших пиратах, о трусливых воинах, о назойливых соседях и опустившихся сококосниках. Да мало ли о чём мог говорить истосковавшийся за долгие годы по откровению и пониманию Человек!

Но чем больше он открывал себя, чем решительнее выворачивался наизнанку, чем смелее сдёргивал с себя личины и обличья, тем холоднее и отстранённее казалась ему тень напротив. Всё более короткими, односложными фразами отвечала она ему, часто смысл её реплик вообще не совпадал с контекстом беседы. Всё ненатуральнее становился её голос, всё искусственнее и заученнее – жесты. И вот уже даже в беспросветной темноте агонизирующёй ночи стало понятно, что перед Человеком сидит механическая кукла.

На недоверчивые восклицания типа: «Как можно перепутать куклу с живым представителем людского рода?» или «Это уже галимый бред!» – у меня есть следующие доводы. Так ли редко принимаем мы желаемое за действительное? Разве не западаем порой на классную внешность, на клевый прикид, на красивые глаза, не замечая того, что сквозь эти глаза можно без проблем прочесть книгу, если её поставить раскрытой позади предмета нашего обожания? Или не ведёмся мы, особенно под кокосовкой – или под чем другим – на несколько пошлых фраз, произнесённых мягким нежным голосом? А как нас цепляет упоительное поддакивание и глубокомысленное молчание, когда нас слушают, раскрыв рот! Да и очертания хорошо скроенного и ладно сшитого тела не бывают ли нам в определённые моменты важнее сомнительного содержимого этого вместилища? – мерзости или благодати – решать вам. Разве парочка-другая сомнительных песенок иной раз не действуют похлеще любого афродозиака?

Короче, а сами мы всегда бываем мудры, рассудительны и объективны для того, чтобы бросить в Человека камень, которых и так слишком мало на Острове, чтобы расходовать их попусту? Оправдывало роковое заблуждение Человека и то, что он никогда не видел таких офигительных, супер навороченных, умеющих в лад ответить и вовремя улыбнуться безупречным ртом куколок – не то, что мы с вами!

Откуда она взялась у его порога? – да кто ж её знает! Думать, что кто-то из соседей так подшутил над ним, нет основания. Подобные диковинки они сами в глаза не видывали, в руках не держали, а попади она к ним, точно бы нашли Кукле лучшее применение. На крайняк, подарили бы Бессмертному Вождю или Великому Жрецу, ну, или обоим вместе. Они слыли неразлучной парочкой, и их даже называли, поэтично скрестив их имена – Там-Дам.

Вероятно, неожиданный подарок Человеку сделала судьба – хорошо, если вам так угодно, духи – вступив предварительно в сговор с неутомимым на затеи Океаном. Такая вот ответочка пришла на мольбы и упования Человека. А вы не догадывались, что у судьбы – фиг с вами, у духов, да и Океана тоже – специфическое чувство юмора?