Включаешь музычку.
Созерцаешь.
Отдыхаешь.
Наслаждаешься.
Всё просто.
Или можно выйти на улицу. Тогда чудеса должны произойти не у тебя на глазах, а с тобой.
Какова бы не была жизнь, пока в шкафу полная банка с кофе, на кровати лежит кот, а в соседней комнате лежит любимая, можно продержаться. Какое-то время.
Время от времени, стоит отдохнуть от безделья. А время идёт. И все кажется, что уходишь от настоящей, прекрасной жизни. Уходишь все дальше и дальше, в какую-то пропасть.
Теперь, тридцать первое, пришло время для решительных действий. Я собрал всю свою армию. Время пришло и вот-вот из пустоты вынырнет Мировой Змей, чтобы поглотить Землю. И полная суматоха – никакого порядка.
– Мистер, мистер, – окликнул меня дедуган из моей армии.
– Что?
– Когда ваш минстр придёт?
– Что у тебя с языком.
– Да все нормально. Просто, привычка.
– Ты кто?
– Як кто? Азаров.
Что он тут забыл? Какой Азаров? Николая Яныч, что ли?
– Так клогда?
– Сам не знаю, Коля, сам не знаю. Когда придёт, тогда и придёт.
– Нда. А бог рядом нет. Сями
– Не спривимся, не спривимся. Но они должны прийти. А где Пельмень?
– Скизил мне: руководи. А сам ушел.
– Только другим не говорите – засмеют.
– Да, знию, всегда тик.
С этими словами, печальный военачальник удалился строить войско.
В этой суматохе мне было интересно: куда делся Пельмень? Он что, решил бросить меня в самый ответственный момент, как это сделал Али?! Какая низость! Почему мои друзья так быстро исчезают. При этом, в алгебраическом упадке. Как бы они не стали появляться на одну сотую секунды. Я бы такого не пережил.
И вот настал этот момент. Судный день пришел без стука. В один миг, на закате, небо стало чёрным. Мог бы подумать, что наступила ночь. Но эта чернота была не ночной, мягкой, а резкой, смертельным, угрожающим и жгучим. Настроение было подавленно. Все было паршиво. И не смотря на все беду, пережитые в эти секунды, не хотелось делать ничего. Хотелось просто лечь и умереть. Просто так.
В былые времена, я бы так и сделал. Но не сейчас. И сейчас, даже упади небо на землю, а земля на небо, я буду сражаться с предначертанной судьбой. Я не дрогну.
Воздух вздрогнул от пронзительной ноты, напоминающей си-бемоль двадцатой тональности ниже основной. Примерно двадцатой, может, ещё ниже. Невероятный, противный, мерзкий, стонущий звук. Он явно был посланником грядущей катастрофы. Эта мелодия, хоть и состояла из одной ноты, казалось сложнее, чем самые дикие этюды Шопена. И в ней был весь мир. Все века и народы. Каждая секунда на протяжении десятков тысяч лет существование человека такого, какой он сейчас. В одной ноте. Суровой, мрачной, гордой, дикой ноте. Её жадность пронизывала до костей. Что за безумный маэстро отважился сыграть подобное? Если бы её можно было записать (сто тридцать девять тонов, ниже классической до – что-то трудно будет записать), я бы назвал её симфонией истории. Такая же жуткая. Настолько же пугающая и однотонная.
Но слушать симфонию из глубины безумия было не самым страшным. Страшнее её была тишина, наступившая следом. Уши уже привыкли к си-бемоль и не воспринимали её, как особую угрозу. А вот к тишине они отнеслись очень резко. Стоявшие вблизи от меня схватились за виски. Практически все оглохли от тишины.