– А разве не испытывал?
– Нет, потому что я не глупый и счастливый человек. Понятия божественной эйфории нет – к нашему большому сожалению. Её могут испытывать только люди и некоторые животные. Счастливчики, однако.
– А вы…
– Вся жизнь – тоска. Глубокая и бессмысленная. Стерильная. Всепожирающая.
Я замолчал, переваривая смысл услышанного. Понятно было, что я испытываю необъяснимую жалость к ним. Мне это совсем не нравилось. И как можно скорее, я сменил тему:
– Так что с Иисусом?
– Он сидит в своей крепости. Окружил себя армией и никого к себе не пускает. Афина, однажды, попыталась встретиться с ним, но её просто не впустили.
– А он так важен?
– Ещё бы! По-моему, только он один смог бы собрать нас всех в одном месте.
Я не ослышался?
– Повтори, что сейчас сказал! – настойчиво попросил я.
– Что именно?
– Последнее.
– По-моему, только он один смог бы собрать нас всех в одном месте.
– Да! – возликовал я.
– Что? – они в который раз непонимающе переглянулись.
– До свидания, – попрощался я и вышел из комнаты – благо, на это я ещё был способен.
– Стой!.. – услышал я у себя за спиной.
Но меня было уже не остановить! Я прыгнул во мглу, вдохнул и задохнулся.
Проснувшись, я вскочил с кровати.
Правда, дело нелегкое. Намного труднее, чем съесть кусок пирога. Эх, почему же всё так сложно!
Я встал с кровати и засунул ноги мягкие тапочки. Мало что приятнее по утрам, чем это. Тапочки и кофе позволяют добавить к словам: «Ещё одно утро – ещё один повод умереть» продолжение: «И всё же, как интересно получается!».
Медленно, сонными шажками, я пробрался на кухню. Там сидел Александр Македонский в моем халате и пил капучино с маршмеллоу.
– Что ты здесь делаешь? – отрешенно спросил я.
– Мне захотелось кофе и я вспомнил, что зефир делают его в два с половиной раза вкуснее. Вот и зашел. А ты?
– Я здесь живу.
– Вот оно как.
– Откуда ты узнал, что у меня есть маршмеллоу?
Он виновато опустил глаза.
– Я делаю это не в первый раз.