Ночь в Новом Орлеане: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

После этих слов зал взорвался аплодисментами. Все так ликовали, что как-будто, маэстро сыграл нечто воистину великолепное. Что-то такое, что не сыграл бы сам Паганини. Это было правдой. Но спарится с этим произведением смог бы первоклассник. Ноты ты и так знаешь. Точнее, знаешь, что есть только одна нота, которая звучала за тысячи лет до твоего рождения, и будет звучать, когда тело твоего правнука обратится в пыль. Нота спокойствия. Восьмая, самая важная нота.

Парень, сидевший рядом со мной кричал: «Это восхитительно! На бис! Браво, маэстро!» Будто ничего не сыграть намного лучше, чем сыграть.

Научится играть – сложно. Научится играть и ничего при этом не сыграть, делая вид, что сыграл, при этом убедить всех, что сыграл шедевр – ещё сложнее.

Я рассмеялся. Просто так – от душ. Гоголь так ничего и не сыграл, но зато поднял мне настроение и примирил с реальностью, с чем, пожалуй, в нынешней обстановке не справилось бы даже еспрессо, если его не будет чрезмерно много.

Встал и ушел, как ни в чем не бывало. Я вылечился, доктор.

Стоило мне только выйти на улицу и посмотреть на филармонию, чтобы в который раз убедиться, что она существует, я обнаружил, что смотрю на обыкновенный дом, каких Новом Орлеане тысячи. За моей спиной никогда не было никакой филармонии. В сущности, этому городу и не нужна филармония. Он сам, как одна большая сцена, ан которой всегда идет концерт. Но филармония нужна была мне, поэтому она появилась. Дело житейское. Я развернулся от обычного дома и со счастливым видом направился домой.

По дороге подул ветер. Что-то в нем было. С виду просто ветер. Но как узко мыслит тот, кто считает ветер просто ветром. Ветры – одни из немногих, что воистину свободно и не ограниченно выбором. Он дул мне в лицо и развивая мои немного заросшие волосы. И сам не заметил, как понял простую истину: что бы ни случилось, я смогу это пережить, пока дует ветер. Большего мне, в сущности, не надо было.

И не смотря на это, я все же дошел до дома, но до самой квартиры не дошел. Только стоило мне подойти к двери и дотронуться до руке, как меня сразу передернуло. Я смотрел с отвращением на двери. Не смог бы стерпеть даже Ван Гога, ожидавшего меня за ней. Ты можешь понять?

Не в силах больше испытывать это необъяснимое человеческими словами чувство, я пошел на самый верхний этаж. Там я обнаружил дверь в потолке и лестницу, ведущею к проходу. Проходу, который вел выше, чем это возможно. Недолго думая, я бросил все и полез на крышу.

Здесь было очень светло. Так обычно бывает перед закатом в ясный день. Солнце в это время светило сильнее, чем когда либо. Поверхность крыши была ровная, и я мог без труда бродить по этому странному месту.

На другом конце крыши я увидел Джесс. Она сидела с взбунтовавшимися против системы волосами, решившими, что могут находиться, где хотят. Её лицо было уставлено против ветра, не боясь простудиться. А я просто стоял и смотрел на неё. Она прекрасно понимала, что я здесь, но не удосужилась даже взглянуть в мою сторону. Я подошел ближе и сел рядом с ней на бетонную крышу. И только теперь я заметил дым, потоком, выходивший из её рта и сигарету в её руке. Глаза её были уставлены на оранжево-золотой город. С нашей крыши, особенно с этого самого места, открывался уникальный вид на западную часть города, которая, во время заката, с головы до ног окрашивалась в оранжевый. А небо было покрыто ровными и плавными, разноцветными линиями. Облаками, отбивавшие свет солнца. Весь мир, казалось, полностью был поглощен закатными красками.

Я заглянул себе за пазуху. Не знаю, что заставило меня сделать это. То ли слабое покалывание в этом месте, то ли шестое и седьмое чувство. Не знаю. Но я сделал это, и у меня в руках оказалась маленькая книжечка в мягком переплёте. На обложке я прочитал название: «Послемрак» написано Харуки Мураками. Даже не думая, потому что это лишнее, открыл и начал читать под свет заката в Новом Орлеане, предшественника ночи и гончего, сообщающего, что ещё один ужасный и трудный день окончен. Самое врем для магии

Стоило мне прочитать несколько страниц, как Джесс протянула мне сигарету. Я уже говорил, что не курю и сделал лишь одно маленькое исключение однажды. И я взял сигарету. Что сделано однажды, повторяется. Джесс подожгла край маленькой папиросы, и я закурил, окунувшись в грез наяву.

Мураками не умеет писать интересно. На этом, его недостатки закончены. Да, сюжет хромой, но атмосфера живая, как танцовщица, танцующая танец жизни. «Будешь жить!» – так и кричал он. Как старый уличный музыкант, в прошлом – великий джазмен и решивший вспомнить старину, взорвав город своей трубой. Его книги были наполнены джазом, пропитаны ею, как будто кто-то разлил её на страницы. Мы сидели в тишине, но когда читаешь Мураками, слышишь, как в дали звучит труба, тромбон и старый контрабас, подпевающий им. И шепотом произнесенные слова:

You have got the body

Now you want my soul

Do not even think about it

Say, no go…

Завладев лишь телом, рвешься за душой,

Но здесь ты пролетела: номер не прошёл…

Кривой, но самый правильный перевод.

Уже сколько раз мой рассудок пытался отстоять место в моей голове, но мое сознание упрямо и беспощадно продолжало дискриминировать его. Как бы он не подал в суд за унижение и оскорбление.

И он упрямо продолжал доводить своё мнение. Рассудок – не так вещь, с которой можно обойтись малой кровью. С этим наглым упрямцем нужно сражаться всеми силами, ведь если слишком часто слушать свой рассудок, прислушиваться к разуму, то в один прекрасный день можно проснуться и понять, что всё, жизнь закончилась, а ничего толком-то ты и не сделал. Что прожил свою жизнь как миллиарды других, антропоморфных, ходячих существ, прожившие свою жизнь по наставлению рассудка. Чтобы чего-нибудь добиться, нужна мечта. Что бы появилась мечта – нужно мечтать.

Мечтай!

За это стоит бороться. И пусть никто не станет на твоем пути. Никогда!

А чтобы стать мечтателем, нужно время от времени сходить с ума. Иначе, никак нельзя сохранить здравый ум.

Солнце садилось все ниже. Свет становился в тускнее. Я давно уже докурил ту сигарету. Ей на замену встала другая. Джесс не жалела на меня ни папирос, ни зажигалки. Она даже не поворачивалась ко мне. Просто сидела рядом и не мешала. Я курил не столько ради никотина, сколько ради дыма. Дым – это дыхание. Он тоже дышит. Он живет только несколько секунд, вырываясь из моего рта. Случись эти обстоятельства в другие времена, ни за что бы ни стал курить. Слишком пугает меня рак. Эта медленная, осознанная смерть. Не столько страшна смерть от рака, как понимание, что умрешь. Умрешь и очень скоро. Но жить нам осталось немного. Поэтому, даже такая вещь, как сигарета, не пугали больше меня. Кто знает, что умрет, не боится смерти. Вот и я докуривал свою последнюю папиросу в жизни.

Последний табачный пепел упал на страницу книги, и я отвел глаза. На небе были три послезакатные линии, свидетели сумерек. Темно-синяя вверху, оранжевая внизу и пурпурная посередине. Жаль, что они живут так мало и на смену им приходит лишь мгла, а затем темная ночь.

– Вот ещё один закат прошел, – заговорила Джесс, – один из последних.

– Да, – согласился я.