Не блуди: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А птица слегка похлопывая крыльями и делая отрыгивающие движения, извергала все новые и новые порции земли из своего чрева. Иван завороженным взором продолжал смотреть на необъяснимый спектакль, разыгрывающийся перед ним. А ворона смотрела на него, продолжая отрыгивать землю. И Иван в какой-то безотчетной надежде следил за каждым ее движением, словно знал, что когда она избавится от забивающей ей горло земли, она скажет ему (непременно скажет, он был готов поклясться на Библии, будь она под рукой в данный момент) как выбраться из этого злосчастно тумана на дорогу к его родной деревне. Горка земли уже была размером с саму ворону, как вдруг птица судорожно дернулась и свалилась на эту самую горку, обняв ее крыльями, как давно потерянную и внезапно обретенную подругу.

"Что за дела?! Эй ты, тварь!" – "прокричал" шепотом (Ну разве можно взаправду закричать на кладбище, да еще и в сумерках, да еще в таком тумане!) Иван недвижимой птице. Ворона осталась глуха к его оклику.

Иван понял, что может снова ходить, уже когда сделал первый шаг в сторону мертвой птицы. "А мертвой, мертвой ли?" – какой-то внутренний голос в панике метался у него в голове. "Вона, она уже разок воскресла, как сын Божий. Ой! Прости, Господи", – Иван как-то по привычке стал было креститься, но не довершил креста. Он отвлекся на птицу, подошел ближе и нагнулся.

"НЕЕЕЕЕТ! Не нагибайся! Она сейчас очнется и выклюет тебе глаз" – вновь запаниковал Иван, дернувшись, выпрямился и попинал птицу ногой. Ворона беззвучно сползла на сторону и осталась лежать черным комком обгоревшей бумаги. Повинуясь какому-то внутреннему голосу (может тому самому, который спас его глаз от неминуемого выклевывания буквально только-что), он решил закопать тушку птицы от греха подальше. Присыпав ее изрыгнутой ею же землей, перекрестив холмик (на всякий случай!), он стал думать, куда же ему идти-то. Иван еще различал дорогу, по которой пришел сюда, но понимал, что это ненадолго. Очень скоро станет совсем темно.

"Нужно идти по дороге. Какие у меня еще есть варианты? Дорога же должна куда-то вывести в конце концов? Вдруг повезет, и я уже скоро выйду из тумана, а там хоть при луне, а дойду до чьего-нибудь дому".

Голос же в его голове не унимался: "Ты подумай, подумай, кто это дорогу проложил сквозь кладбище? И вообще на чем по ней ездят, коли посредь могилки понатыканы?", – Иван предпочитал отгонять от себя подобные мысли в таком месте и в такое время, поэтому периодически махал рукой около головы, отпугивая несуществующее насекомое и вдобавок мотая головой для пущего эффекта. Он сосредоточился на своих ногах, на ходьбе, и на том, чтобы не налететь на какой-нибудь очередной крест или могильную плиту ("Перевернутую, перевернутую, мать ее!" – "Заткнись!" – "Кто? Кто их перевернул?" – "Заткнись, заткнись остолбень!").

Скоро Иван стал замечать, что почва под ногами начала хлюпать, видимо в процессе перепалки со своим внутренним голосом он и не заметил, как свернул не туда. Он наклонился к земле и стал ее ощупывать, руки ощутили неприятную холодную жижу. Иван поднялся и вытер о штаны влажные ладони. Уже почти ничего не было видно, и он решил, что нужна палка. Свернул вправо и пошел в сторону, где как он полагал, должны расти деревья. Они там действительно росли, и видимо обрадовавшись такому редкому гостю, почти лишили Ивана глаза своими упругими ветками. Вооружившись палкой, он вернулся обратно на дорогу, и тут с ужасом понял, что его наконец поглотила полнейшая беспросветная тьма. Под ногами противно хлюпало. Иван принял решение – надо снова идти. Сидеть или уж тем более лежать в этой грязи ему вовсе не хотелось. Он мысленно порадовался, что успел-таки снабдить себя палкой, а то в такой тьме он точно разбил бы себе лоб о какое-нибудь дерево, поэтому, выставив палку перед собой, пошел в неизведанное.

"Точно, точно, вспомнил – Блядова нырища", – неожиданно прорвалось искомое и давно позабытое им название места. Иван даже остановился от неожиданности, но тут же похолодел, испугавшись, и весь напрягся от услышанного: откуда-то сзади слышались шаги. "Тьфу ты, человек поди. Ну наконец-то спрошу хоть как отсюда выбраться", – отошел от испуга и начал было рассуждать Иван, но шаги внезапно смолкли. Иван решился и окликнул: "Эй, ау, мил человек, я заблудился малясь", – и прислушался. Никакого ответа не последовало. Он крикнул еще пару раз, но с той же безрезультатностью. "Почудилось, наверное…" – пробормотал в темноту Иван, разочарованный, что не от кого будет получить помощи. Он возобновил движение, но до его слуха опять донеслись звуки шагов, вторящих его собственным, Иван снова остановился и со все возрастающей тревогой стал вслушиваться. Через малое время шаги прекратились. Ивану стало не по себе. Надоедливый, дрожащий от страха голос возвестил о себе: "А может это "они"?" Иван не на шутку испугался, но собрав жалкие остатки силы воли, решил, что он храбрее этого гнусного голоска и уверенно (кого ему тут обманывать-то в ночи кроме себя?!) пошел, ощупывая путеводной палкой темноту, а позади слышались хлюпающие звуки, кто-то тоже шел за ним по этой топкой местности. Мысль, что это кто-то незримый смачно чавкает, нашептываемую ему услужливым голосом в голове, Иван истерически отгонял от себя, как ужасных размеров насекомое).

А вдруг это душегуб какой? И на всякий случай Иван крикнул, обернувшись назад, что у него денег нету.

"А вдруг это Дед…?" – как-то вкрадчиво намекнул неотвязчивый голосок и замолчал, но Иван итак знал, что тот хотел сказать.

Ему вдруг померещилось, что чернота отступила, и вот он в тускло освещенной избе, видит себя, жующим краюшку хлеба. Уже вечер, и он не хочет идти спать, пока родители не вернулись. Ивана с младшим братом, мерно посапывающим на кровати, оставили с бабкой, и он уговаривал ее рассказать сказку, а она вредничала. И сейчас, сидя на кровати, грозила ему своей клюкой. «Ну прямо еще один страшный, перекрюченный, деревянный перст», – испуганно думал и в то же время с каким-то благоговением смотрел на нее Иванушка. "Перебьешься! Сказку ему! Спи немедля, негодник! А то…" – бабка, зловеще сощурясь, открыла свой беззубый рот, с острым на словцо языком и стала медленно вращать клюкой. Но взгляд Вани был прикован только к узловатому пальцу. "За тобой придет Дед Паяльник!" – и согбенный палец метнулся резко в сторону Вани, от неожиданности краюшка упала на пол.

"Какой такой Дед Паяльник?" – с дрожью в голосе спросил у бабки или вернее у деревянного пальца, так как его глаза ну просто прилипли к этому пальцу, предчувствуя, что ничего доброго ему не поведают.

"Хе-хе, этот дед приходит за такими озорниками как ты, чтобы сделать из них "паинек". Он их успокаивает… но по-особенному, по-свойски, хе-хе, сечешь, дурена? Вона, братец твой уже десятый сон видит, а ты все мамкаешь-да-папкаешь, тьфу", – и она метко сплюнула прям между досок. "Так вот, в темную-темную ночь он приходит за непослушными детьми", – ее рот растянулся в плотоядной, бездонной и беззубой улыбке. "Хватает их своими волосатыми ручищами и тащит к себе в логово. Бедняжки машут ручонками, пихаются ножками и вопят во все горло. Только не издают ни звука!" – бабка открыла свою пасть как можно шире и показала, как те несчастные дети беззвучно вопят, а язык ее ворочался черным зверем в глубине этой темной пещеры. "Рыдают шалопаи, а из очей их капают слезы, которые и не слезы вовсе, а горячее олово, обжигающее им щеки. А по утру, родители только и обнаружат что капельку олова, невесть откуда взявшуюся. А кто сметливее поймет, что страхолюд их чадо утащил. И поделом ему, значит много озорничал, и забудут, как звать дитятко." А Ваня стоит и дрожит от страха перед Дедом Паяльником, и думает, как бы поскорее стать хорошим мальчиком и искупить все свои детские шалости, чтобы, не дай бог, не забыли "как звать дитятко". Заревел тут Ваня и побежал в кровать, к братцу, уткнулся в подушку и подрагивает всем тельцем, а бабка смеется: "Тота, будет тебе, спи давай, а то…" Беззубый рот подрагивает, извергая едкий скрипучий старческий смех: "Хе-хе-хе-хе".

"Да сказки все это", – Иван храбрился перед своим внутренним голоском, – "дура безумная бабка была, царствие ей небесное, не любила она меня, сам не знаю почему… Вот и пужала…"

Иван споткнулся и упал куда-то вбок, погрузившись в мокрую почву. Выругавшись крепко, он стал подниматься, как вдруг ощутил… как тощий костлявый палец уперся ему в спину. Словно льдом провели от того места прямо к промежности, и к собственному стыду, Иван ощутил, как что-то теплое стало ласкать внутреннюю поверхность бедер влажными пальцами.

"Нам каюк! – это ДЕЕЕЕЕЕЕЕД!" – душераздирающе завопил его внутренний голосище.

"Господи помилуй!" – только и успел вымолвить Иван…

Сотканная из эбеновых лоскутов его окутывала непроглядная мгла.

"Вокруг тьма, где я?" – подумал Иван, приходя в себя – "Я на том свете что ли?"

"ДЕЕЕЕЕЕЕЕД!" – напомнил о себе голос, каким-то призрачным эхом отозвавшись в его голове.

Тут он ощутил остатки тепла, еще не покинувшие его ног, и им овладел стыд, а также пришло осознание того, где Иван находится. Он снова стал подниматься, и вдруг вновь ощутил касание чего-то тонкого на своей спине. Но в этот раз не дал воли паникующему голоску, стал шарить в темноте рукой и обнаружил ветку от дерева, бесцеремонно тыкавшую в него своим тщедушным пальцем. Со зла он отломал эту пакость, и отбросив в сторону, стал шарить по земле в поисках своей палки, которую выронил при падении.

"Неужели век мой подошел к концу?" – вновь продолжив движение. «Движение – жизнь», – Иван давно усвоил эту истину. Он не мог вместить в себя эту идею, она словно пузырек воздуха стремилась вылететь на поверхность из темных вод. «А эти глупые бабы, что говорят, мол, бойся жить, а умирать не бойся. Вот их бы сейчас сюда, в эту темень! Вот бы посмотрел я на них… Хотя куда уж тут посмотреть? Ни зги не видно." Иван продвигался все дальше в эту прожорливую утробу темноты, и его посещали невеселые думы: "Боже, прошу тебя, если хочешь смерти моей, прошу отсрочь, отче, дай до дому добраться, чтобы принять ее из дланей твоих среди родных, милых сердцу лиц: жены, матери, отца, брата, крестных, друзей моих. Почто ты, отче, наказываешь-то меня?"

Он поднял очи горе и, о чудо, увидел звезды. Туман начал рассеиваться, едва, но все же лучше, стали проступать силуэты деревьев. "Спасибо тебе, Боже", – и Иван повалился в чавкающую землю коленями и перекрестился троекратно. На него снизошло какое-то умиротворение, и его сердце вдруг успокоилось, перестало бухать в груди. Он слился с тишиной, окружавшей его, и тут до обостренного темнотой слуха будто что-то донеслось… "Никак говорит кто?" – прошептал Иван своему визави в голове (а может и верной палке в руке).

Обрадованный и мокрый, он медленно, чтобы не растянуться еще раз, заковылял в сторону раздающихся голосов. Через какое-то время Ивану показалось, что он услышал какое-то песнопение, и ему невзначай вспомнилось… Когда умер его дед, мать садилась в изголовье к покойнику по утру со свежеиспеченной ржаной лепешкой и говорила срывающимся голосом: "Батюшка миленький, на-ка тебе откушать свеженькой лепешечки." И ждала, будто думала, что встанет дед и примет хлеб. Но нет, лежал дедушка и не двигался, а она подвывала потихонечку и покачивалась взад-вперед, взад-вперед с этой лепешкой в руках.

Через некоторое время стало суше под ногами. Наконец-то звук чавкающих шагов больше не будет преследовать его! Иван вышел из леса на опушку. На небольшом возвышении он увидел избу, контур избы четко прорисовывался на фоне неба. Вне себя от радости он бросил палку и побежал, по дороге восхваляя Всевышнего и осеняя себя крестами. Подойдя ближе, Иван заметил, что в избе будто бы горит свет. "Эй, хозяева!" – крикнул он, но ответа не последовало – "Позвольте зайти заплутавшему, добрые люди!" Никто не ответил, даже когда он начал стучать в дверь. Толкнувши ее, Иван обнаружил, что дверь не затворена, и с нарастающей тревогой шагнул за порог. "А вдруг это "они" тут живут?" – снова проснулся неугомонный голос и напугал его до чертиков. – "И что ты мне предлагаешь – опять в лес, дурень?" Страх немного отхлынул, и ему стало легче дышать, скованность прошла, Иван решил действовать, пока доставало духу. Он решительно вошел в сени и, увидев справа дверь, снова постучал и громко окликнул хозяев. "Помнишь, голоса слышались! Где-где они, вишь никто не говорит? Куды они подевались, а?" – "Цыц, дурак", – попытался утихомирить голос Иван. Но эта брошенная капелька яда начала подтачивать его уверенность, которая неумолимо теряла силу с каждой секундой, пока он стоял перед второй дверью. "Ну, с богом!" – перекрестившись, Иван решился войти без приглашения.

Открыв дверь, он уловил какое-то движение напротив и увидел какое-то чудище, идущее на него.

"Душегу-у-уб! Нам каюк, бежим отседа!" – посеял панику голосок и пропал, оставив Ивана один на один с чудищем. Иван даже закрыл глаза, ожидая, что оно сейчас отхватит ему башку, но время шло, и он осмелился открыть сначала один, потом другой глаз. Чудище вылупилось на него и молчало.

"Хе-хе, это ж зеркало", – успокоился Иван. "Дурья твоя башка", – и он потрепал себя по взъерошенным волосам, чудище сделало то же самое.

В избе кем-то заботливо зажженная коптила воздух сальная свеча, едва освещая пол избы, оставляла зловещие черные углы, в которых таились… он даже не успел толком оглядеть их, пройдя в избу, как вдруг…

Из зеркала раздалась мелодия, и голоса запели: "На-на-на-ра-на-на". Зеркало запестрело какими-то чудными розовыми, желтыми, фиолетовыми цветами и какими-то буквами. Иван с тревожным чувством оглянулся на то место, где должно было находиться отраженное в зеркале, но ничего подобного этим ярким цветам в мало освещенной избушке не наблюдалось.