Приказано выжить. Первый курс: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Стою на тумбочке, как сурок, немею. Не на ней, конечно, стою, а рядом. На тумбочке стоит серый телефон, трубку которого ты должен взять при звонке даже парализованный. Одна из основных задач дневального: не прощелкать ротного или командира батальона, при входе которых ты кричишь, как потерпевший, «рота/батальон (в зависимости, кто зашел) смирно!!!». Чем громче кричишь, тем лучше служба. Над головой – вокзальные часы, рядом – стенд с инструкциями. Аскетика. Смотрю завистливо на Васильева, ему повезло – спит с двух до шести. Встанет за час до подъема.

Ночью может зайти дежурный по училищу или его зам. Пока сержант, дежурный по роте, кимарит в бытовке, ты должен не прозевать проверяющего и вызвать: «Дежурный по роте, на выход!».

Встав на тумбочку в три часа ночи, самое тяжелое время, очумелый, с красными глазами, начал залипать и шататься. Чтобы не заснуть и не грохнуться, схожу с тумбочки, т.е. с квадратного метра, обозначенного тем, что он на пять сантиметров поднят от пола. Начинаю ходить возле него. Осмелев, подошел к входу в роту и выглянул на лестницу, столкнувшись лицом к лицу с помощником дежурного по училищу, майором Конаковым, который бессовестно крался вдоль стенки, чтобы незамеченным выглянуть и понаблюдать за дневальным. Блин, взрослые люди, целый майор, а ведет себя, как сержант. Закричали оба – он от неожиданности, а я от страха. Далее последовала неловкая ситуация: приложив руку к головному убору, я пятился назад к тумбочке и заикался, помощник дежурного семенил за мной.

– Почему сошли с тумбочки, курсант? – спрашивает майор, поправляя пистолет. Мне стало страшно. Где дежурный? Спит, наверное, будите.

Целый день между тумбочками заплывал по роте, как карась, бессмысленно разливая и стаскивая воду с линолеума. Дежурный по роте за ночной залет отыгрывался на мне по-полной. К сдаче дежурства мое тело онемело, пальцы распухли от постоянного выкручивания тяжелой тряпки. Хорошо, что не застрелил.

Позже учишься спать на тумбочке с открытыми глазами. Как-то ротный – майор Литвиненко, у него с взводным одинаковые фамилии, подошел к стоящему на тумбочке курсанту Охрименко и минуту смотрел в его открытые глаза. Потом Литвиненко ущипнул дневального за щеку, тот пискнул, как попавшая в лапы совы мышь, и чуть не потерял сознание от неожиданности происшедшего.

V

Началась осень, а с ней и наша помощь прозябающему сельскому хозяйству в сборе картофеля, морковки и капусты. Подмосковным совхозам помогал обычно первый и второй курс. При этом, выезды на поля были в выходные дни, за счет увольнений, которых мы после присяги не видели.

Подъем в 4 утра, долгая дорога в машинах на деревянных скамейках, от которых задницы превращались в деревянный орех. От тряски кружилась голова, мысли перемешивались, перетирались в бессмысленную сухую труху.

По прибытию следовал девятичасовой труд в физиологически сложной позе, связанной с вытягиванием овощей из мокрой жирной земли. Казалось, время замерло посреди бесконечного дня.

Все дружно возненавидели овощ, привезенный Петром I, буквально с первого выезда. По уши в грязи, с тяжелыми и с налипшей грязью сапогами, ползаешь по грядкам, как контуженная черепаха. Встал – выпрямишься больше, чем на минуту, – получаешь грозный рык сержанта.

Я старался – руки были в грязи, а заднее место – в мыле. Собрав за день какое-то космическое количество картошки и морковки, я был измучен, как бык на корриде. Однако на подведении итогов меня с еще несколькими курсантами назвали «часто отдыхающими» и зачислили чуть ли не в предатели. Я хотел что-то возразить и назвать количество собранных мною мешков, но сообразил, что спорить в армии бесполезно, и сглотнул горькую слюну.

Следуем обратно. Сажусь на ближайшую к выходу скамейку и сквозь щели в тенте смотрю на пробегающие вдоль трассы желтеющие деревья. Под калейдоскоп березок задумываюсь о справедливости в армии. Если ли она, вообще?

Справедливость, а точнее, везение в армии есть. Я это понял, когда на общем построении роты меня вывели из строя, как фотографа, заявившего о себе на Курсе молодого бойца, и спросили, готов ли я дальше освещать «общественную жизнь роты?». Я, как никогда, громко ответил: «Так точно!» и отправился получать реактивы.

Был немало удивлен, что из целой роты мне никто не составил здоровой конкуренции в фотоделе. Познания в фотографии ограничивались установлением выдержки и диафрагмы в фотоаппарате ФЭД и умением печатать среднего качества фотографии. Вот так из колхозника я превратился в «фотографа» с целым рядом привилегий и собственной лабораторией.

Во время очередного выезда на картошку я встал со всеми и почти строевым шагом пошел в фотолабораторию, как на боевое задание. Закрыв дверь, я сдвинул стулья и лег спать почти до обеда. Проснулся счастливый, как мартовский кот. Выспаться в армии много стоит! Но хотелось есть. О моем питании не позаботились, и я побрел на авось на первый этаж столовой, которая, естественно, была пустой. Несмело подойдя к дежурному по столовой, четверокурснику, длинному и сухопарому, сильному, как олень, пролепетал:

– Товарищ курсант, я фотограф, на картошку не взяли, озадачили партийно-политическими делами! – и скромно посмотрел на чистый пол столовой. Дежурный, почесав подбородок, ответил:

– Косишь, значит? Далеко пойдешь, фотограф! – но поесть дал, причем из своего запаса – жареной картошки и тушенки. Объевшись до полуобморока и поблагодарив доброго «дяденьку курсанта», побыстрее скрылся из столовой, куда мог прибыть гроза всего мира – дежурный по училищу. Дойдя до лаборатории, я опять провалился в безмятежный сон. Очнувшись через три часа, судорожно хватал воздух и начал проявлять две пленки с последнего марш-броска.

Вечером прибывает измученный батальон, и я вливаюсь в суровую жизнь подразделения. Взвод отмывался полчаса от грязи и пота. Построение на ужин. Сержант осматривал каждого курсанта внимательно и пристально, как будто перед ним стоял дьявол. Кургин так смотрел на мой нос, как будто хотел что-то разглядеть или увидеть пингвина.

– Нафотографировался, курсант? Устал, небось, пальчики онемели? – исходил какашками сержант, но поделать ничего не мог.

Стенгазеты, графики соревнований, таблицы, фотостенды в армии, а тем более, в политическом училище – вещь, без которой земля перестанет крутиться.

VI

Раз в неделю – баня. Баня – одно название. Никаких парилок с вениками в традиционном понятии там и в помине не было. Вдоль стен – узкие деревянные скамейки, над ними – металлические вешалки. Табуретки для раздевания, кафельный пол, как в больнице, противного серого цвета.

Баня была длинной душевой, с несколькими десятками кранов. Столы для стирки, уставленные свинцового цвета овальными тазиками с двумя ручками – шайками. Серые бруски мыла, измученные мочалки. Зрелище, конечно, печальное, да еще временами из кранов бьет почти кипяток, обжигая наши измученные худые задницы. Но мы смеялись, как дети, обливали друг друга холодной водой и отпускали пошлые шутки. Из-за пара видимость была не дальше вытянутой руки, каждый пытался ущипнуть товарища или дать дружеского леща, спрятавшись в клубящемся тумане. Сержанты благодушно смотрели на наши развлечения, натирая друг другу спины.

После бани мы меняем исподнее на чистое, но не твое, то же самое с постельным бельем. Сначала ощущения неприятные, потом привыкаешь.

Счастливых минут было мало. Большая часть жизни проходила в физических нагрузках, в частности, в беге. Тренировали нас, как овчарок, чтобы мы могли, помимо воплощения партийно-политических идей, быстро преодолевать многокилометровые фланги пограничных застав с целью задержания возможных нарушителей.

Ложимся вечером, еще не спим, болтаем, пока у сержантов хорошее настроение. Неожиданно командир третьего отделения младший сержант Сивченко говорит:

– Завтра с утра по тревоге побежим червонец, так что не шалейте, когда услышите команду. Что делать, знаете – одеваетесь, вооружаетесь и на плац.

– Десять километров? − в ужасе переспрашивает кто-то.

− Для начала − да. А потом побольше. Так что на втором курсе лошадям в глаза сможете смотреть на равных!