— Что?
— Тот парень из Адмиралтейства, капитан Винтерс, говорил о давлении в четыре-пять тонн… — Я повернулся к начальнику экспедиции. — Какая здесь примерно глубина?
— В районе Кайманской впадины, между Ямайкой и Кубой, — ответил он, — более пяти тысяч.
— Но… — начал я удивленно.
— Саженей, милый, — подсказала мне Филлис, — в футах — тридцать тысяч.
— А-а-а, — протянул я. — Это около пяти с половиной миль?
— Да, — подтвердил капитан-лейтенант.
— А… — начал было я.
Но он уже вернулся к своему докладу.
— Это, — обратился он к собравшейся толпе, состоявшей к тому времени из меня и Филлис, — на сегодняшний день предел наших возможностей. Хотя… — Он сделал многозначительный жест и указал на точно такую же сферу, только гораздо меньшего размера. — Здесь перед нами совершенно другой аппарат, способный достичь в два раза большей глубины, нежели батископ, а возможно, и еще большей. Этот аппарат полностью автоматизирован и, кроме всевозможных измерительных приборов, оснащен пятью телевизионными камерами. Четыре из них дают изображение в горизонтальной плоскости, а пятая — в вертикальной, под самой сферой.
— Этот прибор, — вдруг раздался чей-то голос, имитирующий интонацию начальника, — мы называем «телебат».
Насмешка не могла смутить капитан-лейтенанта — никак не отреагировав, он невозмутимо продолжал лекцию. Но аппарат уже был окрещен и так и остался телебатом.
В течение трех дней мы занимались испытанием и наладкой оборудования. Нам с Филлис тоже позволили влезть в батископ и погрузиться на триста футов — просто так, чтобы прочувствовать, что это такое, — после чего мы уже не завидовали тем, кому предстояло погружение на тысячу саженей.
Утром четвертого дня все столпились вокруг батископа. Два участника экспедиции — Вайзман и Трэнт — протиснулись сквозь узкое отверстие внутрь аппарата, затем им передали необходимую на глубине теплую одежду, пакеты с едой, термосы с горячим чаем и кофе.
— О’кей, — махнул на прощание Трэнт, показавшись из люка.
Матросы задраили крышку люка и при помощи лебедки перенесли батископ за борт. Он висел, сверкая в солнечных лучах и слегка покачиваясь. Неожиданно на телеэкранах возникло наше изображение — кто-то из парней внутри батископа включил камеру.
— Все! — уже из динамика раздался голос Трэнта. — Опускайте!
Батископ коснулся воды, и через мгновение волны океана сомкнулись над ним.
Я не хочу описывать детально погружение — оно было долгим и утомительным. Надо сказать, смотреть на экран, ничего не делая, довольно скучное занятие. Вся жизнь моря, оказывается, четко разграничена на определенные слои-уровни. Верхний, самый обитаемый слой кишит планктоном, в котором будто не прекращается пылевая буря. Разглядеть можно только существа, вплотную приблизившиеся к иллюминаторам. Глубже, из-за отсутствия питательного планктона, жизни почти нет, лишь изрёдка на экранах проскальзывают тени каких-то рыб: мрак и пустота — вид однообразный до тошноты. Поэтому большую часть времени мы провели с закрытыми глазами и лишь изредка выходили на воздух покурить. Солнце палило нещадно, и матросам приходилось то и дело поливать раскаленную палубу водой. Флаг, что тряпка, болтался на флагштоке, разморенный океан распластался под тяжелым куполом неба и только где-то над Кубой виднелась тонкая полоска облаков. Кроме помех в наушниках, тихого гудения лебедки и голоса матроса, отсчитывающего пройденные сажени, ничто не нарушало безмолвие дня.
Иногда неожиданно раздавался бодрый баритон начальника экспедиции:
— Эй, там, внизу, все в порядке?
И мгновенно в наушниках отзывалось:
— Да, да, сэр.
Один раз, кажется, Вайзман, спросил:
— Был ли у Бибе костюм с электроподогревом?
Выяснилось, что никто не знает.
— Если нет, снимаю перед ним шляпу!
— Полмили, сэр! — раздался скрипучий голос матроса.
Лебедка продолжала вращаться, экраны показывали все то же: отдельные стайки рыб, тут же исчезающие в темноте. Смотреть было не на что.
В наушниках пожаловались: