Ими всегда так мало можно сказать…
— Мы любим друг друга, — ответил я.
Софи кивнула. Она подняла несколько веточек и, опустив глаза, принялась ломать их загрубевшими пальцами. Потом произнесла:
— Он уехал туда, где дерутся. Она сейчас в безопасности.
— Она сейчас спит, — сказал я. — Они сейчас обе спят.
Она недоуменно посмотрела мне в глаза:
— Откуда ты знаешь?
Коротко, по возможности не очень сложно, я объяснил ей. Она слушала, продолжая ломать веточки, потом кивнула:
— Я помню. Мама говорила, что в тебе есть что-то необычное, что ты иногда понимал ее еще до того, как она объясняла тебе что-нибудь. Это то самое и есть?
— Думаю, что да. По-моему, твоя мама немного обладала этим свойством, сама того не зная, — сказал я.
— Как, наверное, замечательно иметь такие способности, — сказала она задумчиво, — как будто у тебя есть еще внутренние глаза.
— Что-то вроде этого, — признал я, — это трудно объяснить. Но не всегда это замечательно. Иногда это просто ранит.
— Быть Отклонением в любом случае больно. Это всегда так, — ответила Софи.
Она по-прежнему сидела на корточках, опустив невидящий взгляд на лежащие на коленях руки.
— Если она родит ему детей, он больше не захочет меня, — сказала она наконец.
Было еще достаточно светло, чтобы я заметил поблескивание на ее щеках.
— Софи, дорогая моя! — воскликнул я. — Ты любишь его, этого человека-паука?
— Не называй его так, пожалуйста. Мы же ничего не можем поделать с тем, что мы такие. Его зовут Гордон. Он добр со мной. И он привязан ко мне. Надо самому иметь так мало, как я, чтобы понять, что это для меня значит. Ты никогда не знал одиночества. Ты не можешь понять, какая пустота подстерегает здесь кругом. Я бы с радостью родила ему детей, но не могу. Я… ну почему они делают это с нами? Почему они не убили меня? Это было бы милосерднее, чем оставить так жить.
Я вспомнил, как стоял и провожал их взглядом. Ее отца, держащего под руку ее мать, и маленькую фигурку, машущую мне с вьючной лошади, — втроем они исчезали за деревьями. Вспомнил свое отчаяние, влажный след поцелуя на моей щеке и крепко зажатый в руке локон, перевязанный желтой ленточкой. Я поглядел на нее теперешнюю, и сердце мое заныло.
— Софи, милая, — сказал я. — Этого не случится, понимаешь? Не случится. Розалинда не допустит этого. Я знаю наверняка.
Она снова открыла глаза и сквозь слезы посмотрела на меня:
— Ты не можешь знать такое наверняка о другом человеке. Ты лишь пытаешься себя…
— Нет, Софи. Я действительно знаю. Ты и я можем знать друг о друге лишь немногое. Но у нас с Розалиндой иначе. Это часть того, что называется «думать вместе».
Она с сомнением посмотрела на меня.
— Неужели это правда? Я не понимаю.
— Ты и не можешь понять. Но это правда. Я чувствую, что она чувствует к человеку-пау… к этому человеку.
Она посмотрела на меня с некоторым беспокойством.
— А можешь ты узнать, о чем думаю я? — поинтересовалась она взволнованно.
— Не больше, чем ты можешь прочесть мои мысли, — успокоил я ее. — Это ведь не шпионство. Это происходит так, как если бы ты высказала, что думаешь, когда захотела поделиться бы своими мыслями, а если не желаешь, чтобы о них кто-нибудь знал, просто молчишь.
Объяснить ей было труднее, чем дяде Акселю, но я очень старался, подбирал слова и вдруг заметил, что уже стемнело и что я разговариваю с фигурой, которую едва могу различить. Я оборвал себя.