Цепочка носилок оборвалась. В общей толпе мы увидели пленных итальянцев.
— Porca madona! — послышался грубый голос. И затем протяжный, плаксивый: — О mamma mia, mamma mia!
Босыми ногами ковыляли они по камням. Почему это пленные всегда спотыкаются? Их плохо кормят? Многие наши тоже одеты в тряпки и на ногах у них рваная обувь, кое-кто тоже идет босиком. Еды нам тоже не хватает. Но у нас даже многие раненые находят в себе силы шагать со всеми. Некоторые из них несут. оружие. А если и падают, то молча встают и идут дальше, забросив на плечо винтовку…
Опять потянулись носилки. Их несли итальянцы. Вдруг послышался звук падающего тела и глухой удар о землю.
— О mamma mia!
— Скотина! — зарычал кто-то.
— Ей богу, товарищ, мы не виноваты. Сил нет.
— Разве тут прорвешься? — вздохнул Хильмия.
— Ты прав. Что можно ждать от этого марша?
Мы были беспомощны перед огромной лавиной раненых. Бесполезно было доказывать, что роты опаздывают на позиции. Измученные люди инстинктивно чувствовали беду и, преодолевая боль и слабость, пытались уйти вместе с армией. Падая, они создавали заторы. И обойти их было просто невозможно, так как справа высились отвесные скалы. Все это увеличивало состояние всеобщей растерянности. Правда, порядок соблюдался: бойцы шли со своими командирами, раненые — в своих группах. Суматоху создавали в основном тифозные. Но что с них спросишь?
Хильмия споткнулся обо что-то. Нагнувшись, он поднял винтовку.
— Кажется, скорострельная, — заметил я.
— Особый карабин. Похож на итальянский, только легче и короче. Возьми его себе, — предложил Хильмия.
Мы спустились в Мрачну Долину. Через нее лежал путь за реку. Комиссар нашей роты шагал впереди.
— Знаешь, — говорил мне комиссар Бранко, — когда мы подбирали раненых у моста, с нами был один парень. Светловолосый, худой. У него потом шрапнелью руку оторвало. И пока он был в сознании, все кричал: «Сестра, сестра!» А она потом плакала, я видел… Она пришла с той группой из Далмации. Девушки — прямо из гимназии…
— Почему ты о ней вспомнил? — спросил я.
— Я ведь учитель. И она мне в ученицы годится. Она еще совсем ребенок. В седьмом или восьмом классе. Как бы себя чувствовали эти, если б их дочкам пришлось бродить по лесам?
— Кто?
— Видные граждане Рима.
— Они в церковь ходят со своими дочками, — заметил я.
А почему с сыновьями не ходят в церковь?
— Не валяй дурака! — сказал я. — Сыновья их здесь…
Осмотрев склон, мы опять увидели итальянцев. Притулились в можжевельнике, как стадо овец! Сидят и жуют что-то. Двое курят.
— Что это значит? — спросил по-итальянски Хильмия.
Чей-то плаксивый голос стал объяснять:
— Capitano! Camarado, Comisaro! Ми носил те раненый. Нельзя шагать, босой ми. Ми тут-то удариль нога, ми не можно носил те тяжелый люди.
— Те тяжелый люди, — передразнил комиссар.
Тощий, как привидение, итальянец, закутанный в тряпки, некогда служившие ему мундиром, поддержал своего приятеля:
— Не можно, товарищ капитано.
— Хватит! — рявкнул комиссар. — Берите носилки. Сейчас же!