Пенелопа: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

При общении с ней я сожалел лишь о том, что в моей гимназии, расположенной в типичном маленьком немецком городке, таких учителей не было. А было здесь двадцать тысяч жителей, один Макдональдс, одна трехзвездочная гостиница и один маленький итальянский ресторанчик. Да, забыл упомянуть про три бензоколонки и штук десять крошечных турецких «донярных», встречающихся в самых неожиданных местах.

Трудно было найти место, более неподходящее для такого ярко выраженного брюнета с Южного Кавказа как я. Весь уклад жизни этого городка был таков, что лишь появившись на его улицах, я нес на себе яркую печать чужака. Я бы с удовольствием надел бы на себя шапку-невидимку и был даже согласен на любой эксперимент в рамках фантазий Герберта Уэльса. Увы, к сожалению, я не мог реализовать ни одно из этих своих глупых мечтаний.

Мое внутреннее состояние предопределялось общей атмосферой, царящей вокруг меня. Я так хотел быть «серой мышкой», что не понимал желания Пенелопы привлечь внимание к себе. Конечно же, я не был круглым идиотом и понимал, что красивой женщине простят всё. Но её желание очаровывать всех и вся просто раздражало меня. Явно высокий интеллект и незаурядная внешность делали ее душой любой компании. И она ловила кайф от этого. Я же научился здесь целиком уходить в свою скорлупу и человека, ищущего приключений на свою голову и задницу, не понимал.

Для того чтобы понять, о чем я говорю, надо, прежде всего, точно представить себе атмосферу того местечка, где я жил и учился. Здесь всем было известно, в котором часу, скажем, фрау Шнайдер пьет кофе, когда владелица гостиницы госпожа Хабермайер отправляется за покупками и кого из друзей господин Вассерман на этой неделе собирается пригласить на праздничный ужин в ресторан в пешеходной зоне. Словом, здесь ничто и никогда не нарушает раз навсегда установленного порядка. Наверное, последние пятьдесят лет городок неукоснительно жил по таким правилам. Я понимал это так: либо ты играешь в эту игру, либо собираешь свои манатки и уезжаешь.

Порядки в школе были логическим продолжением всего этого чинного распорядка. Скажем, педагог математики почти весь урок решает какое-то тригонометрическое уравнение с помощью всего класса, но если ты заикаешься, что здесь достаточно применить такую-то общеизвестную формулу или теорему, чтобы через минуту получить ответ, то ты сразу начинаешь выглядеть идиотом. Дело не в том, чтобы решить уравнение, его надо решить именно таким образом, как тебя учат. Важен не результат, а твоя степень вовлеченности и мера усвоения тобой именно того, чему тебя учат. Короче говоря, все прелести прусской системы образования, благополучно перекочевавшие в XXI век, мне пришлось испытать на собственной шкуре.

Наблюдая все это, я начинал понимать, почему жители Кёнигсберга сверяли свои часы по расписанию пеших прогулок Иммануила Канта. От всего этого устоявшегося порядка слегка подташнивало и до меня начинал доходить скрытый смысл фразы о том, что немцу – рай, русскому – смерть. Как же быть тем, кто и не немец, и не русский? Когда я все это в лицах пересказывал фрау Инге, она смеялась. Получалось так, что я чуть ли не придумываю эти сценки из жизни нашего городка и мои школьные приключения. Она меня упрекала, что я все утрирую. Однажды в разгар наших дебатов рядом с нами оказалась Пенелопа и вынесла свой вердикт.

– Всё просто малыш. От тебя пахнет страхом. Ты стал жертвой потому, что ты их боишься. Это плохо.

Фрау Инга тут же её прервала:

– Подожди. Не утрируй. Ему просто нужно многое объяснить. Попытайся помочь ему.

Я сомневался в том, что она готова была мне помочь. Ей не то что помочь, даже понять меня было трудно. Она же всегда была в центре событий и для неё главным было желание очаровывать. Хотя она и родилась такой же брюнеткой, как и я, но постоянно, всегда и везде хотела выделяться. Конечно же, в отличие от меня, она жила в Мюнхене, где такой калейдоскоп лиц, что никому ни до кого нет дела. Но даже с учетом этого, я не мог понять ее совершенно сумасшедший драйв и безбрежное стремление к тому, чтобы эпатировать всех и вся. Для меня это было совершенно непонятно.

Вначале я думал, что её имя Натали, видимо то ли испанское, то ли французское и удивлялся тому, насколько оно резко контрастирует с простой русской фамилией его обладательницы. Я замечал, что обычно, не очень образованные люди дают такие имена детям под влиянием какого-то сильного эмоционального впечатления. Но позже, в группе она всем объяснила, что песня «Натали» была любимой песней ее родителей, и поэтому ее так и назвали. Наш яйцеголовый Сергей, который знает все на белом свете, тут же сказал: «А, Иглесиас!». Но я точно знал, что у Иглесиаса нет такой песни. Мои друзья-испанцы, живущие в общежитии в соседней комнате, смогли мне объяснить, что эта песня не Энрике Иглесиаса, а его отца Хулио.

Я, конечно же, нашёл и послушал эту песню. Это был полный отстой. Такая сладкая бормотуха с примесью русско-цыганских мотивов. Чем тут можно было восторгаться, мне было непонятно. Однако Натали своим именем была очень довольна, хотя иногда и ворчала:

– И на этом спасибо. Ведь могли бы назвать и просто Натальей. Пойди потом доказывай, что ты не одна из этих Наташ.

На мой закономерный вопрос, кто такие эти «Наташи» и почему их надо классифицировать почти по линнеевской шкале, она громко и долго смеялась. Позже она мне все популярно объяснила, назвав при этом чудиком. И только тогда я понял, чем был вызван ее гомерический смех. Короче говоря, все то время, что я катался из своей провинциальной дыры в Мюнхен на занятия по русскому языку, Натали открывала для меня все новые и новые истины. Для меня же она изначально была почти «вещью в себя». Не просто нечто отличное от всего и вся, но и не подлежащее пониманию и изучению.Она же, в свою очередь, оказывается, со дня нашей первой встречи, вбила себе в голову, что меня, всего такого из себя беспомощного, она обязана опекать. И при этом она еще была на целую голову выше меня плюс каблуки, напоминающие мне орудия пытки и помогающие ей выглядеть фантастически высокой. Догадывалась она об этом или нет, но для меня Натали была еще и моим личным психотерапевтом. При встрече она обычно целовала меня в щёчку, и я всю неделю хранил вкус и запах этого поцелуя. Сама того не ведая, она лечила меня от депрессии, в которую я впал с самого первого дня, когда родители оставили меня в общежитии немецкой гимназии.

Здесь вроде всё было хорошо, но причин для пессимизма и хандры было сверхдостаточно. Мне не хватало солнца, простых радостей жизни, вкусной еды и, конечно же, любви. Хотя я попал в Германию в то время, когда уже более десятка лет тому назад распался Советский Союз, именно мне адресовалась шпилька педагога, сообщавшего аудитории, что великий философ Иммануил Кант родился в советском городе Калининграде.

Я очень быстро понял, что я отвечаю за то, что под Сталинградом был убит отец моего педагога по музыке. А ещё я отвечал за то, что учительница по немецкому языку впервые увидела своего отца в подростковом возрасте, выпущенным из советского плена. Подразумевалось, что я был виноват даже в том, что в годы войны беспощадно бомбили такой прекрасный город, как Дрезден. Хотя даже из нашего учебника все хорошо знали, что это были бомбы, сброшенные с американских самолетов. Словом, вина моя была безгранична и не поддающаяся логическому объяснению.

А все началось с того, что в первые дни моей учёбы мне задавали какие-то вопросы, и я честно пытался на них отвечать. Когда меня спрашивали, что делали мои родственники во время Второй мировой войны, я сдуру рассказывал всё то, что знал и помнил. Источником моих сведений были рассказы бабушек и все это я добросовестно пересказывал. Выслушали и хорошенько запомнили. А потом напомнили мне всё это в весьма иезуитской форме. Ни прошедший сквозь Аджмушкайский ад в Крымской компании брат моей бабушки, ни погибший под Сталинградом брат моего деда, ни оставшийся после войны инвалидом мой собственный дед- никто и ничто не осталось без внимания.

Спустя месяц, два, три, а иногда и год все эти детали возвращались в мою размеренную немецкую жизнь различными упрёками. Каждая моя неудача или плохо выполненное тестовое задание сопровождались вроде безобидными, но весьма язвительными замечаниями на тему о том, что же сделал каждый из этих моих родственников всему немецкому народу. А народ этот, между прочим, несмотря на всё это, бесплатно обучает меня в одной из лучших гимназий Баварии. Дурацкая фраза, над которой я всегда посмеивался, – «я отвечаю за все», –превратилась в какой-то дефективный слоган всего моего существования.

Добавляло мне проблем и то, что если никто вначале не мог разобраться, что это за такая диковинная страна Азербайджан, из которой я прибыл, то уже спустя пару месяцев меня, что называется «вычислили». Наблюдая как я, запросто общаюсь с турками и казахстанскими немцами, выяснили, что я знаю турецкий и русский. Так я начал нести ответственность не только за бывший Советский Союз, нынешнюю Россию, Казахстан и Азербайджан, но и за братский турецкий народ, за турецких гастарбайтеров, за высказывания турецких и российских политиков. Да мало ли за что я отвечал. Хотя надо честно признаться, что если мне преподавала куча педагогов, а доставали меня всего два-три человека, но от этого мне легче не было. Я как-то перестал обращать внимания на всё хорошее, а думал только о том, откуда же последует очередной удар и постоянно находился в состоянии постоянной самообороны.

Как-то раз фрау Инга спросила меня, почему я сегодня такой злой. Мой ответ её удивил:

– А я всё время злой.

– Зачем?

– Достали.

Я набрался смелости и рассказал о последних событиях.

– Да, у тебя, конечно, же в чужом пиру похмелье.

Дальше фрау Инга объяснила мне, что дело не во мне, а в том раздрае, который существует в немецком обществе.

– Фильм «Чтец» смотрел? Посмотри. Потом поговорим.

Но это «потом» наступило не очень скоро.

Когда надо было выбрать второй иностранный язык помимо английского, я, как наивный человек, изъявил желание учить французский. Опять же, недоучет немецкой ментальности и реалий учебного процесса. Здесь же неважно, что ты и так очень хорошо знаешь русский язык и хочешь выучить еще один. Важно то, что, заявив русский язык в качестве иностранного, даже человек, для которого этот язык, в отличие от меня, родной, может получить по нему высшую оценку, не прилагая к этому каких-либо дополнительных усилий. Ясно, что даже если ты расшибешься в лепешку, то французский так знать не будешь. Поэтому я и записался на занятия по русскому языку и начал ездить на них в Мюнхен. Почему в Мюнхен? Да потому что у нас в гимназии я был единственным учеником, обязанным сдавать русский. Таких как я набралось из разных школ ещё человек двадцать и из нас сформировали одну группу.

Конечно же, занятия по русскому языку для меня были прежде всего, возможностью покинуть наше сонное царство и побывать в городе многих М. Ведь Мюнхен это еще музеи, магазины, Максимилиан-штрассе и масса других просто замечательных вещей, которые почему то начинаются на букву М. Впечатления, произведенного на меня Максимилиан-штрассе, я, наверное, никогда в жизни не забуду. В мире много красивых улиц, но Максимилиан-штрассе одна. Когда в первый раз в кафе «Опера» на этой улице мне подали кофе со скрипичным ключом, выложенным шоколадной стружкой, я осознал простую истину: порой мелочи способны придать жизни тот неповторимый вкус, без которого все превращается в скучную и едва выносимую рутину.