Подьяческий мост: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Если Вы на Казанскую, то нам по пути. Вы позволите? – спросил молодой офицер. Их разделяла маленькая лужа и начинающие устаревать общественные предубеждения. Анна ничего не ответила, лужа и предубеждения были преодолены, и поручик пошёл рядом с ней по Фонарному к Казанской.

Знакомство состоялось.

Тепло вспоминала она первые их встречи и свою записку, приготовленную заранее и переданную так удачно и тайно в сквере у собора.

И венчание, которое доставило ей сердечную радость, хотя в церквах Анну Сергеевну видели нечасто. Вспоминалось, как косые полосы света из высоких окон храма становились осязаемы в клубах ладана и казалось ей, что где-то высоко над головой поют прекрасными, чистыми голосами само солнце и облака. И не было уже никакой разницы между этим чудесным светом, дымкой её фаты, призрачными надеждами и прозвучавшим таинственно "…венчается раба Божия Анна рабу Божию Николаю…".

А вскоре началась война.

Письма погибшего мужа Анна не перечитывала. Тусклые дни проходили медленно, безответные небеса проливали на город холодные дожди вперемешку со снегом. В доме стояла тишина, но иногда этот нарыв вскрывался и Анна, никого не пуская к себе, в голос рыдала в подушку, колотя её кулаками. Потом, обессиленная, она забывалась, свернувшись клубочком на кровати. В это время в соседней комнате тихий плач душил её мать; у отца было неподвижное лицо, слезы из его закрытых глаз лились потоком. Через какое-то время матушка все же решалась войти к дочери, накрывала ее пледом и долго сидела рядом в кресле, прислушиваясь к ее неровному дыханию. Бывало, что до самых предрассветных сумерек окно комнаты, где жила Анна, беспокойно светилось.

Очнувшись, они находили дома какие-то дела, пытаясь сохранить рассудок; отец же отправлялся на Адмиралтейские верфи, где он трудился в каком-то техническом бюро.

Однажды Сергей Михайлович Вяземский пришёл со службы позже обычного и имел с женой долгий разговор. На следующий день за утренним чаем родители, с трудом подбирая слова, спросили у Анны, что она думает о переезде в Москву. Дочь ответила, что ей это безразлично. Через месяц, окончив мучительно тянувшиеся сборы, они в последний раз перешагнули порог этого дома.

Сейчас никому точно неизвестно как сложилась их дальнейшая судьба. Времена тогда были непростые, военные. Жизнь постепенно теряла яркость, все больше в ней было путаницы, неприятной суеты и лишений. Революцию в феврале 1917 года Вяземские приняли с надеждой, настроение было какое-то пасхальное. Потом пришел кровавый октябрь и с той поры люди разное говорили об этой семье. Кто-то якобы видел их в 1920 году в Крыму на пути в порт, к уходящему на запад пароходу. Эти же люди потом утверждали, что встречали их во Франции, где Сергей Михайлович Вяземский применял свой опыт, работая на какой-то верфи. Анна Сергеевна, по их словам, вела жизнь отшельницы, а в годы нацистской оккупации неожиданно была арестована ненавидимыми ею ещё с прошлой войны немцами и увезена, и не вернулась…

Впрочем, другие люди говорили совсем иное. Будто бы видели Анну в Москве после гражданской войны в качестве совсем неожиданном. Короткая стрижка, кожаная куртка, решительность и какая-то вседозволенность выдавали в ней сотрудника некой организации, название которой произносилось гражданами зловещим шепотом.

В каком качестве она там обреталась было неизвестно, но только однажды перед новой войной всё с теми же немцами арестовали ночью Анну Сергеевну и быстро осудили, и привели приговор в исполнение. Громовой удар расколол ей затылок, чья-то теплая ладонь провела по щеке, и была это её кровь…

.

3.Рабинович

Моя фамилия Шмидт. Отто Карлович Шмидт.

Так называют меня с тех давних пор, как прошла моя конфирмация в немецкой реформаторской кирхе на Большой Морской и я, хоть и не по зову сердца, стал полноправным членом местной лютеранской общины. А для тех, кто знал меня раньше как Натана Рабиновича, я – мешумад (отступник, чтобы вам было понятно); они давно отреклись от меня и правильно поступили. Вы можете сделать то же самое, если в Вас течет хоть капля еврейской крови. Я отнесусь к этому с пониманием, поступайте так, как считаете нужным. Конфессию я выбирал недолго, мне было все равно. Знал, конечно, что родственники от меня отвернутся, но пропадать в безвестности и нищете где-то на границе империи мне казалось ужасно несправедливым. Кроме того, родители Иды дали ясно понять, что мне не стоит рассчитывать на брак с их дочерью. Сейчас, вспоминая свою молодость, убеждаюсь, что невозможность быть с Идой было главной причиной моего бегства. При всем при этом, как будто кто-то нашёптывал мне, что шаг этот для меня катастрофой не обернется, и что в своё время там, наверху разберутся, и поступят с моей душой опять-таки справедливо.

Я тружусь в конторе компании "Зингер", что на Невском. Все хорошо знают этот великолепный дом с башней и стеклянным шаром на ней. Головы некогда поднять – так много у меня работы и она очень ответственная: договоры, счета, накладные… – никаких ошибок быть не должно. Родственники моей жены Эльзы, зная наши обстоятельства, помогли мне получить это место и мы им очень признательны за доверие; время наступило для нас с супругой очень неплохое. Жизнь потекла спокойная, как вода в деревенской речке и казалось, так будет всегда.

Но вот сегодня утром по этим тихим водам прошла рябь – неожиданно пригласил нас к себе нотариус, господин Голубицкий.

Дело было настолько неотложное, что на службе мне в этот день пришлось сослаться на нездоровье.

Молоденький извозчик быстро довёз нас до нужного дома и, что забавно, ровно в полдень (слышно было как выстрелила пушка в крепости) Голубицкий, мужчина гренадерского вида, стоя, поздравил скромно сидящую на стульчике Эльзу, сообщив, что она, урожденная Коскинен, может вступить в права наследства. Я в недоумении переводил взгляд с жены на нотариуса и обратно. Эльза, приоткрыв от изумления рот, смотрела на него снизу вверх широко открытыми голубыми глазами.

Оказалось, что её бездетный родственник, живший в Финляндии и которого я в глаза не видел, присылавший нам раз в год на Рождество красивую открытку, недавно умер и завещал ей что-то очень много: квартиру в Гельсингфорсе, магазин…

Признаюсь, от таких вестей голова у меня пошла кругом. Уже ближе к вечеру Эльза прочла и подписала многочисленные листы, и мы, обессиленные, откланялись.

Голубицкий был очень любезен и, предложив себя в дальнейшем заниматься нашими делами, проводил нас до дверей конторы.

– Все бумаги будут готовы примерно через неделю, уважаемая Эльза Яновна. Такова процедура, необходимо соблюсти все формальности. Я дам вам знать.

– Благодарю вас, Константин Павлович, мы не сомневаемся, что все будет в порядке, – в тон ему отвечала моя Эльза, вдруг открыв миру свою способность разговаривать даже после таких потрясений и переживаний.

Мы вышли на улицу, нужно было отдышаться, многое осмыслить и обговорить. Новые счастливые впечатления нам были обещаны только через неделю, но уж видимо такой выдался этот день – настоящие чудеса ждали меня за углом.

Приближающийся вечер обещал быть теплым. Вокруг нас спешили по своим делам горожане, обитатели этих мест: мамаши и няни с детьми, торговцы, наслаждающиеся вакациями гимназисты… Шумно вздыхали, уставшие за день и мечтающие о водопое, потные лошади, тащившие свои экипажи и телеги и желающие поскорее уткнуться мордой в овёс. Усатый городовой о чем-то настойчиво расспрашивал дворника, тот отвечал, показывая куда-то рукой. Пройдя по Казанской улице до Фонарного переулка, где на углу миловидная дама беспокойно, как мне показалось, ожидала кого-то, мы повернули налево и вскоре уже были около моста через канал. Здесь незакрытое домами солнце слепило глаза и белый модный зонтик Эльзы (мой недавний подарок) оказался очень кстати.

Народу на набережной прибавилось, здесь было больше пространства и как будто больше воздуха; вода канала играла бликами на гранитных плитах и я вдруг поймал себя на детской улыбке предчувствия чуда; потом я пытался её повторить, но у меня ничего не получалось. Вы сейчас поймете почему.

Навстречу нам по мосту, тоже прикрываясь от солнца зонтиком, шла молодая женщина. Её увидев, Эльза почему-то нахмурилась, заговорила быстрее и придвинулась ближе. Что заметила она в этой даме, какую опасность для себя неожиданно почувствовала, не знаю.

Но в этот момент я словно прозрел и узнал идущую навстречу мою Иду! Её, прекрасную и семнадцатилетнюю, какой я видел её в последний раз 10 лет назад. Конечно, в нашем местечке женщины никогда не носили таких платьев, о модных шляпах и речи быть не могло, но сейчас все это ей очень шло. На меня опять взглянули полные жизни глаза; хорошо, что её прекрасные, вьющиеся волосы были убраны под шляпку, иначе я бы умер прямо сейчас у этого моста. Вот как долго оказывается живет в нашей памяти и в сердце то, что делает нас лучше и приходит к нам порой для чего-то – может быть предостеречь, может быть просто порадовать, попрощаться навсегда или пообещать что-то…

Мост был очень узок, ей уступали дорогу, а она не могла решиться перешагнуть через небольшую лужу у края моста и остановилась на секунду. Этот миг я буду помнить до смертного часа – она мне улыбнулась. И улыбка была такая знакомая, вот бы ещё услышать её голос! Вместо этого я услышал смех пробегавших мимо мальчишек и это точно спасло меня от удара.