– Это Голливуд, Марти, – отвечал Дэнни Миллс. – Не беспокойся о птицах – птицы не имеют никакого значения. Это Голливуд. История – вот что имеет значение.
И этот сценарий тоже не был экранизирован, что для Дэнни Миллса было почти рефреном. Счет за редких мертвых птиц, предъявленный Миллсам, приведет к тому, что чете придется брать в аренду более дешевое жилье.
Далее Мартин Миллс попытался перестать вспоминать, ибо если молодой Мартин был хорошо знаком с недостатками его отца еще до того, как был отправлен в школу, то лишь после того, как его отослали туда, ему стала очевидна моральная распущенность его матери, и это поразило юного Мартина как что-то более ужасное, чем любая из слабостей Дэнни.
Один в келье миссии в Мазагаоне, новый миссионер искал любые средства, лишь бы остановить дальнейшие воспоминания о своей матери. Он подумал об отце Джозефе Мориарити из Общества Иисуса; в Лойола-Мэримаунте это был наставник юного Мартина, и когда Мартин был послан в Массачусетс – где его не приняли ни в иезуитскую, ни даже в католическую школу, – это отец Джо отвечал по почте на религиозные вопросы мальчика. Мартин Миллс также подумал о брате Бреннане и брате Ла Бомбарде, его коадъюторах, или помощниках, в годы новициата в Святом Алоизии. Он даже вспомнил брата Флинна, спрашивавшего, «разрешены» ли ночные поллюции – поскольку разве они не неизбежны? То есть возможен ли секс без греха. Кто же это толковал, отец Толанд или отец Фини, что ночные поллюции, скорее всего, акт бессознательной мастурбации? Мартин был уверен, что это брат Монахан или брат Дули спрашивали, запретен ли акт мастурбации, если он происходит в «бессознательном состоянии».
– Да, всегда запретен, – говорил отец Гэннон.
Отец Гэннон был, конечно, с приветом. Ни один священник в своем уме не станет называть непроизвольные ночные выделения актом мастурбации; ничто в бессознательном состоянии не является грехом, так как «грех» подразумевает свободу выбора. Отца Гэннона однажды выдворят со всеми потрохами из класса в Святом Алоизии, поскольку сочтут, что его бредни – в одной струе с теми антипапскими трактатами XIX века, в которых монастыри изображались как бордели для священников.
Однако Мартин Миллс искренне одобрил ответ отца Гэннона – вот что отделяет мужчин от мальчиков, подумал он. Это стало правилом, по которому он и жил, – никаких ночных поллюций, бессознательных или прочих. Он никогда не трогал себя.
Но Мартин Миллс знал, что даже его победа над мастурбацией наводит на мысли о матери, и потому он попытался думать о чем-то другом – лишь бы не о ней. Он повторил сто раз дату 15 августа 1534 года; это был день, когда святой Игнатий Лойола в парижской часовне дал обет отправиться в Иерусалим. В течение пятнадцати минут Мартин Миллс сосредоточивался на правильном произношении слова «Монмартр». Когда это не помогло и он увидел, как его мать расчесывает волосы перед сном, Мартин открыл Библию на девятнадцатой главе Книги Бытия, поскольку уничтожение Господом Содома и Гоморры всегда успокаивало его, а в историю Божьего гнева был искусно вкраплен урок послушания, которым Мартин Миллс премного восхищался. Это было так по-человечески понятно, что жена Лота… что ей пришлось оглянуться назад, несмотря на то что Господь повелел всем им: «Не оглядывайтесь…», и потому жена Лота все-таки превратилась в соляной столп за непослушание. Как ей и следовало, подумал Мартин Миллс. Но даже его одобрение действий Господа, уничтожившего города, которые выставляли напоказ свои пороки, не избавило миссионера от его наигорчайших воспоминаний, связанных с отправкой его в школу.
Индейка и Турция[83]
Вероника Роуз и Дэнни Миллс решили, что их одаренный сын должен посещать подготовительную школу в Новой Англии, но Вера не стала ждать, пока юный Мартин достигнет нужного возраста для посещения средней школы; по мнению Веры, мальчик становился слишком набожным. Помимо того, что́ ему уже успели преподать иезуиты, они вбили мальчику в голову, что он по воскресеньям должен ходить на мессу, а также исповедоваться. «В чем должен признаваться этот ребенок?» – спрашивала Вера у Дэнни. Она имела в виду, что юный Мартин вел себя и так слишком хорошо для нормального мальчика. Что касается мессы, Вера сказала, что из-за этого накрываются известным о́рганом ее выходные, и поэтому Дэнни сам отводил Мартина в церковь. Так или иначе, воскресное утро для Дэнни проходило впустую; с такого похмелья ему было все равно, что делать на мессе – сидеть и слушать или опускаться на колени.
Сначала родители послали молодого Мартина в школу-интернат Фессенден в штате Массачусетс; она была строгой, но не религиозной, и Вере понравилось, что школа недалеко от Бостона. Навещая Мартина, она могла останавливаться в отеле «Риц-Карлтон», а не в каком-то говенном мотеле или выпендрежной деревенской гостинице. Мартин начал учебу в Фессендене с шестого класса и пробыл в интернате до девятого класса включительно, который здесь был выпускным; к себе Мартин не испытывал особой жалости: там были ребята и помоложе его, хотя у большинства воспитанников была пятидневка – это означало, что на выходные они уезжали домой. Среди семидневных, как Мартин, воспитанников было много иностранных учеников или американцев, чьи семьи находились на дипломатической службе в недружественных странах. Некоторые из иностранцев, как сосед по комнате Мартина, были детьми дипломатов, проживавших в Вашингтоне или Нью-Йорке.
Хотя Мартин Миллс предпочел бы жить один, без соседа по комнате, но его общество вполне устраивало юного Мартина, которому было позволено развешивать на стенах что угодно, если только без ущерба для стен и без всяких там непристойностей. Непристойное Мартина Миллса не соблазняло, однако оно соблазняло его соседа по комнате.
Его звали Ариф Kома, и он был из Турции; его отец служил в Нью-Йорке в консульстве Турции. Ариф прятал календарь с женщинами в купальниках между матрасом и пружинами кровати. Ариф не показывал календаря Мартину и обычно ждал, пока Мартин заснет, чтобы поонанировать на всех двенадцать женщин. Нередко спустя полчаса после того, как выключался свет, Мартин видел фонарик – пятно света сквозь простыню и одеяло – и слышал соответствующий скрип пружин кровати Арифа. Мартин тайком полистал этот календарь, когда Ариф был в душе или, может, его просто не было в комнате, – и оказалось (судя по страницам, которым больше всего досталось), что Ариф предпочитал всем прочим мисс Март и мисс Август, хотя Мартин не мог понять почему. Однако за неимением времени Мартин не мог рассмотреть календарь во всех деталях, поскольку в комнате, которую он делил с Арифом, не было никакой двери – только занавеска, и если бы воспитатель застал его за календарем с женщинами в купальниках, женщины (то есть все двенадцать месяцев) были бы конфискованы. А это, как считал Мартин, было бы несправедливо по отношению к Арифу.
Скорее даже не из растущей дружбы, а из какого-то молчаливого взаимного уважения эти два мальчика продолжали быть соседями по комнате в последний год обучения в интернате Фессенден. В заведении предполагалось, что если вы не жалуетесь на соседа по комнате, то он вас устраивает. Кроме того, мальчики были в одном и том же летнем лагере. Весной в первый год своего пребывания в Фессендене, когда Мартин искренне скучал по своему отцу и представлял, какие ужасы совместной жизни ожидают его впереди в летние месяцы, по возвращении в Лос-Анджелес, Вера прислала мальчику брошюру-рекламу одного летнего лагеря. Туда Мартина и отправляли; вопрос был уже решенный, и когда Мартин перелистывал брошюру, Ариф вместе с ним рассматривал фотографии.
– Я тоже мог бы в какой-то такой поехать, – сказал турок Мартину. – Я имею в виду, мне тоже придется куда-то отправиться.
Но была еще одна причина, по которой они остались вместе; оба были довольно хилыми, и ни тот ни другой не имел склонности утверждать свое физическое превосходство. В такой школе, как Фессенден, где занятия спортом были обязательны и мальчики росли в обстановке лихорадочного соперничества, Ариф и Мартин могли оправдать свое отсутствие интереса к спорту, только оставаясь соседями по комнате. Они пошучивали, что самыми яростно презираемыми спортивными соперниками Фессендена считались школы Фей и Фенн. Им было смешно, что есть и другие школы, названия которых начинаются на букву «Ф», как будто эта буква означала спортивный заговор – то есть «фигню» соперничества. Придя на сей счет к единому мнению, два соседа по комнате придумали свой личный способ выражать презрение одержимому спортивной горячкой Фессендену; Ариф и Мартин решили не только пренебрегать спортом, но и использовать слова, начинающиеся с буквы «ф», для всего, что им было противно в их школе.
Форменные, с уголками воротника на пуговицах, рубашки преподавательского состава, преимущественно розового и желтого цвета, мальчики называли «фасонистыми». Про малоприятную жену преподавателя они говорили «фуфыристая фря». Школьное правило, что верхняя пуговица рубашки всегда должна быть непременно застегнута при надетом галстуке, они назовут «фуфловым». А разные преподаватели и соученики получат прозвища «фальшак», «фашист», «флюс», «фанат», «фекалия», «фугас», «фригид», «фаллос», «фурия», «флюид», «фронда», «фанера», «фарс», «факир», «фавн», «фитиль», «флегма» и «фразер».
Эти знаковые прозвища забавляли их; Мартин и Ариф стали тайным обществом, наряду с другими обществами своих одноклассников. Естественно, те стали называть эту парочку «фруктами», «фриками», «фофанами», «феями» и «фиалками», однако сексуальная активность в комнате на двоих проявлялась лишь в регулярных мастурбациях Арифа. Когда мальчики перешли в девятый класс, им дали комнату с дверью. Это позволяло Арифу тратить меньше усилий на сокрытие своего фонарика.
Вспомнив об этом, тридцатидевятилетний миссионер, одинокий и бессонный в своей каморке у Святого Игнатия, осознал, что тема мастурбации – вещь коварная. В отчаянной попытке отвлечь себя от того, куда, как он знал, эта тема приведет его – а именно к его матери, – Мартин Миллс принял на своей койке сидячее положение, включил свет и начал читать наугад газету «Таймс оф Индиа». Это был даже не свежий выпуск газеты, а номер по крайней мере двухнедельной давности, свернутый в трубку и для удобства положенный под кровать – чтобы бить тараканов и комаров. Но так случилось, что новый миссионер стал выполнять первое из упражнений, с помощью которого он намеревался ориентироваться в Бомбее. Более важный вопрос – было ли в «Таймс оф Индиа» хоть что-нибудь, что могло бы отвлечь Мартина от воспоминаний о его матери в связи с неприятной темой мастурбации, – этот вопрос на данный момент так и не был решен.
Как назло, взгляд Мартина упал на брачные объявления. Он прочел в сообщении ищущего невесту тридцатидвухлетнего преподавателя бесплатной средней школы, что у того «небольшое косоглазие на один глаз»; государственный служащий (с собственным домом) признавался в «небольшой деформации ног», но утверждал, что с ходьбой у него все отлично и что он не против супруги с физическими недостатками. В другом месте – «шестидесятилетний бездетный смуглокожий вдовец» искал «стройную, красивую, скромную, некурящую трезвенницу – вегетарианку не старше сорока лет с правильными чертами лица»; притом что толерантный вдовец провозглашал: каста, язык, социальное положение и образование для него «не имеют значения» (это было, разумеется, одно из объявлений Ранджита). Невеста, ищущая жениха, рекламировала себя как имеющую «привлекательное лицо и диплом вышивальщицы»; еще одна «стройная, красивая, скромная девушка», заявлявшая, что планирует изучить компьютеры, искала независимого молодого человека, который был бы «достаточно образован, чтобы не иметь обычных комплексов насчет светлой кожи, касты и приданого».
По этим рекламным объявлениям Мартин Миллс мог заключить, что «скромный» означало хорошо приспособленный для домашней жизни и что «смуглокожий» означало довольно-таки светлый цвет лица – возможно, бледно-желто-коричневый, как у доктора Даруваллы. И только. Мартин не мог предположить, что «шестидесятилетний бездетный смуглокожий вдовец» – это Ранджит; он видел Ранджита, который, конечно же, был темнее, чем смуглокожий. Для миссионера любые матримониальные объявления – любые выражения намерения создать пару – казались знаком отчаяния и печали. Он встал с кровати и зажег еще одну противомоскитную спираль, но не потому, что заметил каких-то комаров, а потому, что последнюю спираль зажигал для него брат Габриэль, – Мартину же хотелось сделать это самостоятельно.
Он задавался вопросом, был ли смуглокожим его бывший сосед по комнате Ариф Кома. Нет, Ариф был потемнее, подумал Мартин, ясно вспомнив цвет лица турка. В подростковом возрасте «светлоликость» была примечательней любого цвета кожи. В девятом классе Арифу уже приходилось бриться каждый день, отчего его лицо казалось гораздо более взрослым по сравнению с лицами других девятиклассников; однако тело Арифа было совершенно мальчишеским из-за отсутствия волос – голая грудь, гладкие ноги, девичий, без единой волосинки зад… наличие всего, что подразумевает женский глянец. Хотя они были соседями по комнате в течение трех лет, только в девятом классе Мартин начал догадываться, что Ариф красив. Позже он поймет, что даже его самое первое осознание красоты Арифа было заложено Верой. «А как там твой милый сосед по комнате – этот красивый мальчик?» – спрашивала она Мартина всякий раз, когда звонила ему.
В школах-интернатах было принято при посещении родителей отпускать с ними детей на обед; часто соседа по комнате приглашали за компанию. Понятно, что родители Мартина Миллса никогда не приезжали к нему вдвоем, – Вера и Дэнни посещали его по отдельности, как разведенная пара, хотя не были разведены. Дэнни обычно брал Мартина и Арифа в гостиницу в Нью-Гемпшире на День благодарения; Вера предпочитала однодневные визиты.
Во время перерыва в занятиях на День благодарения девятиклассники Ариф и Мартин проводили время с Дэнни в гостинице в Нью-Гемпшире, а затем с приехавшей Верой – ночь с субботы на воскресенье этих длинных выходных. Дэнни привез мальчиков обратно в Бостон, где Вера ждала их в отеле «Риц». Она сняла люкс с двумя спальнями. Ее жилое пространство было довольно большим, с двуспальной кроватью и роскошной ванной; мальчики получили меньшую спальню с двумя односпальными кроватями и смежной душевой кабиной и туалетом.
Мартин наслаждался временем, проведенным в гостинице в Нью-Гемпшире. Там было такое же расположение комнат, с одной только разницей: в той гостинице Ариф получил в пользование свою отдельную спальню и ванную комнату, тогда как Дэнни с сыном заняли большую комнату с двумя кроватями. За эту вынужденную изоляцию Дэнни извинялся перед Арифом: «Ты и так живешь с ним все время рядом в одной комнате».
– Конечно, я понимаю, – сказал Ариф. В конце концов, в Турции старшинство было основным критерием, определяющим, кто важнее и кого следует уважать. – Я привык уважать старших, – вежливо добавил Ариф.
К сожалению, Дэнни слишком много выпил; он почти мгновенно заснул и захрапел. Мартин был разочарован, что они так мало поговорили. Но прежде чем Дэнни отключился, пока они лежали в темноте, отец сказал сыну:
– Я надеюсь, что ты счастлив. Я надеюсь, что ты честно скажешь мне, если ты почему-либо не счастлив, – или просто скажешь мне, о чем ты думаешь вообще.
Прежде чем Мартин подумал, что сказать отцу, он услышал его храп. Тем не менее мальчик оценил его слова. Утром, судя по лицу Дэнни, на котором были написаны любовь к сыну и гордость за него, можно было предположить, что отец и сын все же поговорили по душам.
Тогда, в Бостоне, субботним вечером, Вера не хотела отклоняться от цели приезда дальше обеденного зала в отеле «Риц»; ее раем был хороший отель, а в этом она уже бывала. Но дресс-код в обеденном зале «Рица» был еще более жестким, чем в Фессендене. Старший официант остановил их, потому что Мартин был в мокасинах и белых спортивных носках. Вера просто сказала:
[83] Игра слов: английское слово Turkey означает и «индюк или индейка», и «Турция».