Заместитель комиссара полиции знал, что коллеги-полицейские и их секретарши слушали каждое его слово, поэтому он перешел на шепот:
– Милая, – сказал детектив, – все чуть получше, чем тебе показалось. Доктор не только видел трупы, он знает также и Рахула. Дарувалла и Дхар знают, кто он такой или, по крайней мере, каким он или она был. – Пател помолчал, а потом прошептал: – Нет, милая. Они не видели его или ее – уже двадцать лет.
Затем детектив снова слушал свою жену, равно как и скрип вентилятора и далекое повизгивание колесиков под тележками с горячими завтраками.
Когда заместитель комиссара снова заговорил, это был не шепот, а взрыв.
– Но я никогда не отвергал твоих теорий! – прокричал он в трубку, однако далее в его голосе снова появилась знакомая кротость, ранившая его коллег-полицейских, которые восхищались им и не могли уразуметь мотивы столь исключительной любви детектива Патела к своей жене. Равно как нельзя было уразуметь причины исключительной ненависти Рахула. Просто невозможно было определить, откуда они берутся, любовь и ненависть, и эта загадка заставляла офицеров полиции и их секретарш прислушиваться к этим словам. И все, кто слышал их, испытывали трепет от соприкосновения с чудом непостижимой любви, не имеющей под собой никаких оснований.
– Нет, конечно, я не сержусь, – говорил Пател Нэнси. – Прости, если тебе показалось, что я рассердился, милая.
Казалось, детектив выжат как лимон, и офицеры со своими секретаршами готовы были прийти ему на помощь. Информация о тех убитых проститутках им была неинтересна – они знали, что все относящееся к тем женщинам всегда было у Патела под рукой, в верхнем ящике его стола. Но это был голос высокой любви детектива Патела к его несчастной жене, что заставило механика по мотоциклам оставить в покое ручку газа.
В кабинете Пател аккуратно вернул фотографии в верхний ящик стола – он складывал их одну за другой с таким же тщанием, как и рассматривал, соблюдая хронологию совершенных преступлений.
– Я тоже тебя люблю, милая, – сказал детектив.
Он всегда ждал, пока Нэнси первой повесит трубку.
Затем он с силой задвинул ящик стола и выскочил на балкон. Пател застал врасплох всех своих коллег-полицейских и секретарш – еще никто не успел вернуться к своим пишущим машинкам, как заместитель комиссара уже орал благим матом.
– Вы что, уже все дела переделали? – возопил он. – Что, пальцы отвалились? Что, убийства кончились? Все преступления в прошлом, а у вас каникулы? Что, нет ничего интереснее, чем меня подслушивать? – рвал глотку Пател.
Треск пишущих машинок возобновился, хотя детектив Пател знал, что большинство первых напечатанных слов будут бессмысленны. Внизу во дворе без толку залаяли доберманы – он видел, как они возятся в своей загородке. Механик оседлал ближайший мотоцикл и подпрыгивал на нем, нажимая на стартер, однако без успеха. Двигатель чихал, как будто что-то с предсмертным хрипом подклинивало храповик.
– Страви воздух из карбюратора, в смеси слишком много воздуха! – закричал Пател механику, который сразу же занялся карбюратором, продолжая без устали давить ногой на стартер.
Когда мотор завелся, механик так сильно нажал на газ, что в грохоте исчез лай собак, а заместитель комиссара полиции вернулся в кабинет, сел в кресло и закрыл глаза. Постепенно он стал клевать носом, как будто нашел подходящий ритм, если не мелодию, во всплесках стаккато, раздававшихся из кабинетов секретарш с их пишущими машинками.
Он не стал говорить Нэнси, что завтра утром у них будет ланч в клубе «Дакворт» с доктором Даруваллой и, может быть, с Инспектором Дхаром. Он решил попридержать это сообщение. Он знал, что это может ее расстроить и даже довести до слез – или, по крайней мере, обернется еще одной долгой бессонной ночью и безнадежной скорбью. Нэнси ненавидела выходы в общество. К тому же она стала испытывать непонятную неприязнь к создателю Инспектора Дхара и к самому Дхару. Детектив понимал: в неприязни жены было не больше логики, чем в ее обвинении, что оба мужчины так и не сообразили, насколько жестоко она была травмирована в Гоа. Детектив допускал, что Нэнси, по той же странной логике, будет стыдно оказаться в компании доктора Даруваллы и Дхара, поскольку ей невыносимо встречаться с кем бы то ни было, кто знал ее тогда.
Я скажу ей о ланче в клубе «Дакворт» завтра утром, подумал детектив, пусть она лучше выспится. К тому же как только он прочтет имена новых членов клуба, он, возможно, обнаружит, кем был Рахул или за кого он/она выдает себя в настоящее время.
Коллеги заместителя комиссара полиции и их секретарши были в напряжении до тех пор, пока не услышали, что его пишущая машинка тоже присоединилась к их однообразному хору. Для них это было возвращением к приятной рутине, поскольку клацанье клавиш под пальцами заместителя комиссара означало, что он вернулся к нормальному состоянию духа, если не к душевному спокойствию. Младших офицеров даже успокаивала мысль, что Пател переписывает их собственные небрежные доклады. Они также знали, что где-то во второй половине дня детектив положит им на стол их первоначальные и переписанные самим Пателом сочинения, причем оригиналы будут содержать множество оскорбительных замечаний по поводу многочисленных недостатков, поскольку, по мнению детектива Патела, никто не мог написать нормальный доклад. А секретарши получат свое за допущенные опечатки. Заместитель комиссара настолько пренебрежительно относился к секретаршам, что печатал сам.
Мартина тошнит от его матери
Трахома, которая является в мире одной из самых распространенных причин потери зрения, легко излечима на ранней стадии хламидийной инфекции конъюнктивы. У Ганеша была эта стадия – еще не началось рубцевание роговицы. Джиджибхой-ГУНГ прописал трехнедельный курс тетрациклина перорально, а также тетрациклиновую мазь. Иногда требовалось пройти несколько курсов лечения, сказал доктор Джиджибхой, но слезящиеся глаза колченогого мальчика должны очиститься.
– Вот видите, – сказал Мартин Миллс доктору Дарувалле. – Мы уже сделали мальчику что-то хорошее. Это было нетрудно, ведь так?
Доктор чувствовал себя нарушителем правил, поскольку они ехали не на такси Вайнода – и даже не на такси из его таксопарка. Это было к тому же и небезопасно, поскольку престарелый водитель предупредил их, что не знает Бомбея. Перед тем как отправиться в район Мазагаон, они высадили нищего мальчика по его просьбе на Чоупатти-Бич. Доктор Дарувалла не удержался и сказал Мартину Миллсу, что маленький калека, несомненно, намерен продать все, что ему купили на Фэшн-стрит.
– Вы циник, – сказал схоласт.
– Возможно, он продаст и тетрациклин, – заметил Фаррух. – И вероятно, ослепнет еще до того, как попадет в цирк.
Сопровождая миссионера в миссию Святого Игнатия, Фаррух почувствовал себя настолько замороченным, что ему хотелось отпускать желчные замечания в свой собственный адрес. Доктор Дарувалла решил, что больше никогда не напишет ни одного сценария об Инспекторе Дхаре. Он также решил созвать пресс-конференцию, где возьмет на себя всю вину за создание этого образа.
Таким образом, доктор Дарувалла отвлекся – притом что в Бомбее он всегда нервничал, будучи пассажиром, даже когда за рулем сидел сам Вайнод, водитель очень аккуратный, – так что он испугался, когда их такси чуть не наехало на пешехода. Однако это никак не сказалось на импровизированной лекции Мартина Миллса о джайнизме – по его утверждению, добуддийском ответвлении индуизма. Джайны были абсолютно чисты, объяснял миссионер, никакого тебе мяса, ни даже яиц, даже мухи не убьют, каждое утро купаются. Как будто хаос этой ночи ничуть не коснулся его, если уже не был полностью забыт.
Затем без всякого повода миссионер перескочил на уже набившую оскомину тему Ганди. Фаррух размышлял, как бы ему оборвать этот разговор – возможно, доктор мог бы сказать, что вместо Ганди он предпочел бы поговорить о воине Шиваджи[79], – без всякого этого библейского дерьма насчет подставления под удар другой щеки. Но еще до того, как доктор собрался выдать на-гора целое предложение насчет одержимости схоласта Ганди, Миллс опять переменил тему разговора.
– Я лично больше интересуюсь таким человеком, как Саи-Баба из Ширди[80], – сказал миссионер.
– Ах да, Иисус Махараштры, – пошутил Фаррух.
Саи-Баба считался покровителем многих артистов цирка, акробаты носили на шее маленькие медальоны с его изображением – индуистский эквивалент святого Христофора. В помещениях трупп «Большого Королевского цирка» и цирка «Большой Голубой Нил» висели календари с образом Саи-Бабы из Ширди, а усыпальница святого находилась в штате Махараштра.
[79] Шиваджи (1630–1680) – национальный герой Индии, поднявший восстание против мусульманских властителей после столетий их господства.
[80] Саи-Баба из Ширди (1838?–1918) – индийский гуру и святой, равно почитаемый и индусами, и мусульманами.