Часто неловко обнаруживать супружеское сю-сю-сю и ми-ми-ми у пар, которым небезразличен их социальный статус. Мехер, мать Фарруха, была известна тем, что публично кокетничала с его отцом. Поскольку в ее отношении к мужу не было ничего вульгарного, Мехер Дарувалла считалась среди даквортианцев исключительно преданной женой; поэтому, когда она перестала источать игривые любезности в адрес Лоуджи, внимание к ней со стороны клуба «Дакворт» только усилилось. Всем стало ясно, что Мехер в конфликте с Лоуджи. К стыду молодого Фарруха, весь «Дакворт» проявил крайний интерес к этой очевидной напряженности в отношениях между достойными супругами.
Значительную часть своей летней программы Фаррух намеревался посвятить подготовке родителей к тому, что оба их сына влюблены в сказочных сестер Зилк – «девочек Венского леса», как называл их Джамшед. Фаррух вдруг осознал, что конфликт его родителей может создать неблагоприятную атмосферу для обсуждения какой бы то ни было влюбленности, не говоря уже о том, что им может не понравиться намерение их единственных сыновей жениться на венских католичках.
Летнее возвращение Фарруха домой, с целью провентилировать эту тему, было примером того, насколько успешно Джамшед манипулирует своим младшим братом. С Фаррухом у Лоуджи было меньше интеллектуальных проблем; родителям он еще казался ребенком, и его любили почти без оговорок. А намерение Фарруха пойти по стопам отца в ортопедии, несомненно, радовало старика и делало Фарруха более подходящим, чем Джамшед, носителем предположительно неприятных вестей. Джамшед интересовался психиатрией, о которой старый Лоуджи отзывался как о «неточной науке»: он имел в виду – по сравнению с ортопедической хирургией, что уже вбило клин в отношения между отцом и старшим сыном.
Так или иначе, Фаррух понимал, что сейчас не лучшее время для оглашения темы о фройляйн Джозефине и фройляйн Джулии Зилк; с его похвалой их очарованию и добродетели придется подождать. Как и с историей их мужественной овдовевшей матери, приложившей немалые усилия, чтобы дать образование своим дочерям. Ужасное американское кино съедало беспомощных родителей Фарруха. Даже интеллектуальные искания молодого человека остались без внимания его отца.
Например, когда Фаррух признался Лоуджи, что он разделяет жгучий интерес Джамшеда к Фрейду, то старый доктор встревожился, решив, что Фаррух охладел к «точной науке» – ортопедической хирургии. Конечно, не стоило пытаться переубедить отца на сей предмет пространной цитатой из «Общих замечаний об истерических припадках» Фрейда; старый Лоуджи принял в штыки утверждение, что «истерия эквивалентна совокуплению». Кроме того, отец Фарруха напрочь отверг понятие истерического симптома как формы сексуального удовлетворения. Старого Лоуджи возмущала и концепция так называемой полиидентификации половой принадлежности, как в случае с пациенткой Фрейда, которая одной рукой пыталась сорвать с себя платье (утверждалось, что это ее мужская рука), в то время как другой рукой отчаянно прижимала платье к телу (утверждалось, что это ее женская рука).
– Это и есть результат европейского образования? – восклицал он. – Чистое безумие – придавать какой-то смысл тому, о чем думает женщина, снимая платье!
Старший Дарувалла не стал бы слушать ни слова от имени Фрейда. То, что его отец ополчился против Фрейда, было для Фарруха еще одним подтверждением жесткой интеллектуальной тирании отца, с его отставшими от времени убеждениями. Дабы дискредитировать Фрейда, Лоуджи перефразировал один афоризм великого канадского врача сэра Уильяма Ослера. Выдающийся клиницист и талантливый эссеист, Ослер был большим авторитетом и для Фарруха. Это было возмутительно, что Лоуджи взялся опровергать Фрейда при помощи сэра Уильяма; старый болван сослался на хорошо известное изречение Ослера, предупреждавшего, что изучать медицину без учебников – все равно что выходить в море без карты. Фаррух утверждал, что это половинчатое понимание Ослера и менее чем половинчатое понимание Фрейда, потому что разве не сэр Уильям также предупреждал, что изучать медицину без изучения пациентов – все равно что вовсе не выходить в море? Фрейд, в конце концов, изучал своих пациентов. Но Лоуджи стоял на своем.
Фаррух был недоволен отцом. Молодой человек покинул дом в какие-то семнадцать лет, но теперь ему было девятнадцать – он был начитан, и он повидал мир. Далеко не эталон блеска и благородства, старый Лоуджи выглядел теперь как шут. В какой-то момент Фаррух дал отцу почитать одну книгу. Это был современный роман Грэма Грина «Сила и слава», по крайней мере «современный» для Лоуджи. Это был также роман о религии, которая была (в случае Лоуджи) вроде красной тряпки перед мордой быка. Эта книга резко критиковала Римско-католическую церковь, что и послужило для Фарруха дополнительным поводом предложить ее отцу. Старик клюнул на умную наживку, особенно когда узнал, что книга осуждена французским епископатом. По причинам, которые Лоуджи никогда не трудился пояснять, он не любил французов. По причинам, которые Лоуджи пояснял слишком часто, он считал, что все религии – «монстры».
Со стороны молодого Фарруха было, конечно, чистым идеализмом полагать, что ему удастся направить своего старомодного злопыхателя-отца в русло новоевропейских ценностей, обретенных сыном, особенно с помощью такого простого приема, как любимый роман. В своей наивности Фаррух надеялся, что общая с отцом оценка книги Грэма Грина может вывести на тему просвещенных сестер Зилк, которые, хотя и католички, не разделяли ужаса Римско-католической церкви перед романом «Сила и слава». В ходе обсуждения романа можно было бы заговорить о том, кто такие эти либерально мыслящие сестры Зилк, и так далее и тому подобное.
Однако старый Лоуджи не признал роман. Он разнес его как морально противоречивый – как «полную мешанину добра и зла», по его словам. Во-первых, Лоуджи утверждал, что лейтенант, который предает смерти священника, изображен человеком цельным, человеком с высокими идеалами. Тогда как священник – абсолютная мразь, развратник и пьяница, наплевавший на свою незаконнорожденную дочь.
– Такого человека следует предать смерти! – воскликнул старший Дарувалла. – И не обязательно потому, что он священник!
Фаррух был горько разочарован столь примитивной реакцией на роман, который он так любил, что уже перечитал раз пять или шесть. Он намеренно задел отца, сказав, что его доводы удивительно совпадают с нападками на эту книгу Римско-католической церкви.
Это было начало лета и сезона дождей в 1949 году.
Застрявший в прошлом
И вот появляются персонажи, представляющие собой киношную нечисть, голливудскую накипь, съемочную слизь вышеупомянутых «беспринципных и трусоватых бездарей». К счастью, они второстепенные персонажи, но настолько неприятные, что их введение откладывалось до тех пор, пока это было возможно. Кроме того, прошлое уже совершило свое нежелательное вторжение в повествование; младший доктор Дарувалла, которому было не привыкать к нежелательным и длительным вторжениям из прошлого, все это время сидел в Дамском саду клуба «Дакворт». Прошлое навалилось на него с такой печальной тяжестью, что он и не прикоснулся к своему большому «Кингфишеру», ставшему непотребно теплым.
Доктор понимает: он должен, по крайней мере, встать из-за стола и позвонить жене. Ему следует сразу же рассказать Джулии о бедном мистере Лале и об угрозе любимому Дхару: «БУДУТ НОВЫЕ УБИЙСТВА ЧЛЕНОВ КЛУБА, ЕСЛИ ДХАР ОСТАНЕТСЯ ЕГО ЧЛЕНОМ». Фаррух должен также предупредить ее, что Дхар возвращается домой на ужин, не говоря уже о том, что сам он обязан как-то объясниться с женой относительно своей трусости; она, несомненно, сочтет его трусом, оттого что он не сообщил Дхару огорчительных новостей, – а ведь доктор Дарувалла знает, что со дня на день в Бомбее ожидается близнец Дхара. Тем не менее он не может ни глотнуть пива, ни даже подняться со стула, как если бы и его забили до смерти клюшкой, что раскроила череп бедного мистера Лала.
И все это время мистер Сетна наблюдает за ним. Мистер Сетна беспокоится за доктора – он никогда еще не видел, чтобы тот не прикончил «Кингфишер». Младшие официанты перешептываются – они должны поменять скатерти на столах в Дамском саду. Обеденные скатерти, цвета шафрана, сильно отличаются от скатертей для ланча, алых тонов. Но мистер Сетна не позволит им мешать доктору Дарувалле. Он не такой, каким был его отец, уж мистер Сетна знает, но лояльность мистера Сетны к Лоуджи распространяется не только на прах последнего и не только на детей Лоуджи, но даже на этого таинственного светлокожего мальчика, которого, как мистер Сетна не раз слышал, Лоуджи называл «мой внук».
И мистер Сетна столь верен имени Дарувалла, что не потерпит сплетен на кухне. Там есть, например, пожилой повар, который клянется, что так называемый внук – это тот самый белый актер, что расхаживает перед ними, как Инспектор Дхар. Хотя мистер Сетна в частном порядке может поверить в это, вслух же он яростно стоит на том, что это неправда. Если младший доктор Дарувалла утверждает, что Дхар ему не племянник, не сын – а так он и сказал, – то для мистера Сетны этого достаточно. Он решительно заявляет работникам кухни, а также всем официантам, включая и младших: «Мальчик, которого мы видели со старым Лоуджи, – это был кто-то другой».
А теперь с полдюжины младших официантов перетекают в меркнущий свет Дамского сада, мистер Сетна молча управляет ими своим пронзительным взглядом и мановением руки. На столе перед доктором Даруваллой рядом с вазой цветов и теплым пивом только несколько блюдец и пепельница, Каждый помощник официанта знает свою задачу: один берет пепельницу, а другой снимает скатерть, точно следуя за мгновением, когда мистер Сетна подхватит с нее отвергнутое пиво. Тем временем трое других младших официантов меняют алую скатерть на шафранную; та же самая ваза с цветами возвращается на стол, но уже с другой пепельницей. Доктор Дарувалла поначалу не замечает, что мистер Сетна заменил теплый «Кингфишер» на холодный.
Только после исчезновения официантов доктор Дарувалла наконец отмечает, что сумрак смягчил в Дамском саду яркость розовых и белых бугенвиллей и что его наполненный до краев бокал «Кингфишера» покрылся бисером испарины; само стекло столь влажное и прохладное, что, кажется, притягивает к себе его руку. Пиво такое холодное и колкое, что он делает долгий благодарный глоток, а потом еще и еще. Он пьет до дна, но так и остается сидеть за столом в Дамском саду, как будто ждет кого-то, пусть даже он знает, что самого его ждет дома жена.
На какое-то время доктор забывает пополнить пивом свой стакан; затем наполняет его. Эта бутылка пива, объемом в двадцать одну унцию, слишком велика для карликов, вспоминает Фаррух. Затем на его лице появляется выражение, которое лучше бы поскорее исчезло. Но оно так и застывает, неподвижное и отстраненное и такое же горькое, как послевкусие от пива. Мистер Сетна узнает это выражение; ему сразу становится ясно, что прошлое позвало назад доктора Даруваллу, и по горечи, написанной на лице доктора, мистер Сетна знает, что это за прошлое. Это все те киношники, знает мистер Сетна. Они снова вернулись.
5
Паразиты
Обучение кинобизнесу
Режиссер Гордон Хэтэвей встретит свою кончину на шоссе Санта-Моники, но летом 1949-го он был свидетелем гаснущего интереса к его кинофильму о частном сыщике. Однако это воспламенило его давно дремавшее желание сделать то, что называется «качественной» лентой. Таковой лента не станет. Хотя режиссер сумеет снять фильм, преодолев серьезные напасти, фильм так и не выйдет на экраны. Пережив «короткий роман с качеством», Хэтэвей в отместку вернется к более скромному жанру под названием «П. И.»[30], где его будет ждать более чем скромный успех. В 1960-е годы он опустится до телевидения, где дождется никем не замеченного финала своей карьеры.
Некоторые аспекты личности Гордона Хэтэвея были уникальны. Он называл всех актеров и актрис по именам, в том числе тех, кого никогда не встречал (а таких было большинство), а при прощании он смачно чмокал в обе щеки как мужчин, так и женщин, включая тех, кого видел только первый или второй раз в жизни. Он будет четыре раза женат, в каждом браке безудержно стряпая отпрысков, которые будут поносить его, еще не достигнув совершеннолетия. В каждом из четырех вариантов Гордон, что неудивительно, окажется негодяем, в то время как четыре его бывшие жены (то есть матери), соответственно, станут жестоко обманутыми, но святыми. Хэтэвей говорил, что он имел несчастье производить только дочерей. Сыновья, утверждал он, приняли бы его сторону. «Хотя бы один сынок из четырех гребаных раз» – его слова.
Что касается его одежды, он был маргиналом-эксцентриком. Поскольку в режиссерской карьере он миролюбиво уступил полному компромиссу, то с годами все диковинней одевался, как будто одежда стала его главным творческим актом. Иногда он носил короткую, выше пояса, женскую блузку и собирал свои белые волосы в длинный хвост, что стало его личной печатью, его торговой маркой; ни в его фильмах, ни в телевизионных криминальных драмах не было ничего отмеченного знаком личности. И он всегда осуждал «костюмы»[31] – так он называл продюсеров: «гребаные костюмы-тройки на три извилины… с гребаной удавкой на все таланты Голливуда».
Это было странное обвинение, поскольку долгая, при скромном достатке, карьера Гордона Хэтэвея прошла в тесном контакте с этими «костюмами». По правде говоря, продюсеры любили его, в чем нет ничего ни оригинального, ни даже памятного.
Однако первая по-настоящему отличительная черта личности Гордона Хэтэвея проявилась в Бомбее, а именно: он так боялся индийской пищи и так панически воображал те болезни, которые, он был уверен, уничтожат его кишечный тракт, что не ел ничего, кроме той пищи, что подавали в номер, – ее он лично промывал в своей ванне. Отель «Тадж-Махал» был знаком с подобными привычками среди иностранцев, но при такой чрезвычайно селективной диете Хэтэвей страдал от жестоких запоров и геморроя.
Вдобавок жаркий и влажный климат Бомбея провоцировал его хроническую предрасположенность к грибковым инфекциям. Хэтэвей втыкал ватные шарики между пальцами ног. У него был самый стойкий случай микоза, который когда-либо видел доктор Дарувалла: грибок, который невозможно остановить, как хлебную плесень, поразил его уши. Старый Лоуджи полагал, что режиссер мог бы выращивать свои собственные грибы. Уши Гордона Хэтэвея чесались до безумия, и режиссер был настолько глух из-за грибка и фунгицидных ушных капель, не говоря уже о ватных тампонах, которые он вставлял в уши, что его общение на съемочной площадке представляло собой комедию ошибок.
Что касается ушных капель, это был раствор генцианвиолета, несмываемого фиолетового красителя. Поэтому воротники и плечи рубашек Хэтэвея были усеяны фиолетовыми пятнами, ибо ватные шарики часто выпадали из его ушей – или же Хэтэвей, досадуя, что так ничего не слышно, сам вынимал эти комочки. Режиссер был прирожденным пачкуном; куда бы он ни шел, мир покрывался яркими метками ватных фиолетовых комочков для ушей. Порой фиолетовый раствор попадал Хэтэвею на лицо, как сознательно нанесенный символ; тогда режиссер выглядел как член какой-нибудь религиозной секты или неизвестного племени. Кончики пальцев Гордона Хэтэвея были точно так же окрашены генцианвиолетом; он постоянно тыкал пальцами в уши.
[30] P. I. (Popular and Intellectual Films) – популярное и интеллектуальное кино.
[31] Игра слов: suit (англ.) – костюм, гармония и – на сленге – начальник.