– Я не хочу в цирк, – сказала девочка; отвернувшись от окошка, она смотрела вниз, в проход.
Она была не одинока в том, что летела первый раз в жизни; похоже, для половины пассажиров это было внове. Впереди поднялась рука, чтобы настроить струю воздуха над головой, и тут же еще тридцать пять рук занялись тем же. Несмотря на неоднократное объявление, что ручную кладь следует разместить под сиденьями, пассажиры продолжали запихивать свои тяжелые сумки наверх, на полки, которые, по словам бортпроводника, предназначались для головных уборов, хотя таковых было лишь несколько на борту. Возможно, виной тому была большая задержка с вылетом, но в салоне было много мух – они относились с абсолютным равнодушием к перевозбужденным пассажирам. Кого-то уже рвало, хотя они еще не взлетели. В конце концов «боинг» оторвался от земли.
Колченогий мальчик верил, что он может летать. Ему представлялось, что это он поднял самолет в воздух. Маленький нищий, если ему скажут, будет ездить верхом на львах; он будет сражаться с тигром, подумал доктор Дарувалла. Вдруг доктор испытал страх за калеку! Ганеш будет подниматься на вершину купола на все восемьдесят футов над ареной. Возможно, в порядке компенсации за его бесполезную ногу у мальчика были исключительно сильные руки и пальцы. Какие инстинкты защитят его? – подумал доктор, ощущая, как под его рукой дрожит Мадху; она стонала. Фаррух чувствовал грудью биение сердца в ее маленькой груди.
– Если мы разобьемся, то сгорим или разлетимся на мелкие кусочки? – спросила девочка, чуть не касаясь ртом его горла.
– Мы не разобьемся, Мадху, – сказал он ей.
– Вы не знаете, – ответила она. – В цирке меня могут съесть дикие животные или я могу упасть сверху. А что, если они не смогут меня обучить или станут меня бить?
– Послушай… – сказал доктор Дарувалла. Он снова был отцом. Он вспомнил своих дочерей – их кошмары, их ссадины и ушибы и их худшие дни в школе. Их ужасных первых бойфрендов, которых не исправило бы никакое искупление грехов. Но то, что ждало эту плачущую в его руках девочку, было серьезней. – Попробуй взглянуть на это с другой стороны, – сказал доктор. – Ты убегаешь… – Но, кроме этого, он больше ничего не смог сказать; он знал только то, что она убегает, а не то – зачем и куда. Из пасти одной смерти – в пасть другой… Надеюсь, что не так. Это все, о чем подумал доктор.
– Со мной что-то случится, – ответила Мадху.
Чувствуя на шее ее горячее частое дыхание, Фаррух вдруг понял, почему гомосексуальные признания Мартина Миллса так огорчили его. Если близнец Дхара боролся со своими сексуальными наклонностями, то что же делал Джон Д.?
Доктор Дункан Фрейзер убеждал доктора Даруваллу, что гомосексуализм был скорее вопросом биологии, нежели условий жизни. Фрейзер однажды сказал Фарруху, что существует пятидесятидвухпроцентная вероятность того, что однояйцовый близнец гея тоже будет геем. Кроме того, друг и коллега Фарруха доктор Макфарлейн убеждал его, что гомосексуальность нельзя исправить – она неизменна. («Если гомосексуальность – это осознанный образ действий, то каким образом она оказывается врожденной?» – говорил Мак.)
Но расстроила доктора даже не внезапная мысль о том, что Джон Д. также может оказаться гомосексуалистом, а скорее воспоминание об отчужденности Джона Д. в годы его скрытой от глаз швейцарской жизни. В конце концов Невилл, а не Дэнни должен был быть отцом близнецов! И как характеризует меня то, что Джон Д. ничего мне не сказал? – спросил себя доктор.
Инстинктивно (как если бы она была его любимым Джоном Д.), Фаррух обнял девочку. Как он сообразил позже, Мадху сделала только то, что ее учили делать, – она обняла его в ответ, неприлично вильнув всем телом. Это потрясло его – он отстранился, когда она начала целовать его в шею.
– Нет, пожалуйста… – начал он.
Затем с ним заговорил миссионер. Ясно, что Мартин Миллс пришел в восторг оттого, что колченогий мальчик наслаждается полетом.
– Взгляните на него! Держу пари, что он попытается пройтись по крылу самолета, если мы скажем ему, что это безопасно!
– Да, держу пари, что так и будет, – сказал доктор Дарувалла, не отрывая взгляда от лица Мадху.
Страх и растерянность девочки-проститутки были зеркалом чувств Фарруха.
– Чего вы хотите? – шепнула ему девочка.
– Нет, не то, что ты думаешь… Я хочу, чтобы ты убежала, – сказал ей доктор.
Эти слова ничего для нее не значили, и она не ответила. Она продолжала в упор смотреть на него; в ее глазах застыли доверие и замешательство. Уголки ее губ кроваво окрасились, рот ее заполонила неестественная краснота – Мадху снова жевала паан. На шее Фарруха, около горла, где она поцеловала его, осталось яркое пятно, будто укус вампира. Он коснулся этой отметки, и кончики его пальцев тоже окрасились. Иезуит увидел, что Фаррух смотрит на свою руку.
– Вы порезались? – спросил Мартин Миллс.
– Нет, все в порядке, – ответил доктор Дарувалла, однако это было не так. Фаррух признался самому себе, что он знает о желании даже меньше, чем этот будущий священник.
Вероятно почувствовав его смятение, Мадху снова прижалась к его груди. Опять же шепотом она спросила:
– Чего вы хотите?
Доктор ужаснулся, осознав, что Мадху спрашивает его о сексе.
– Я хочу, чтобы ты была ребенком, потому что ты и есть ребенок, – сказал девочке Фаррух. – Пожалуйста, постарайся быть ребенком.
В улыбке Мадху отобразилась такая готовность, что на мгновение доктор подумал – девочка его поняла. Совсем как ребенок, она прошлась пальцами по его бедру, затем, уже не как ребенок, Мадху твердо положила свою маленькую ладонь на пенис доктора Даруваллы. Она не искала его на ощупь – она точно знала его местоположение. Сквозь ткань своих летних штанов доктор почувствовал тепло руки Мадху.
– Я постараюсь сделать, как вы хотите, – все, что вы хотите, – сказала ему девочка-проститутка.
Доктор Дарувалла тотчас убрал ее руку.
– Прекрати! – воскликнул Фаррух.