Режим гроссадмирала Дёница. Капитуляция Германии, 1945: читать начало книги онлайн

Внешне это была идея организовать Европу по «зову крови», какой ее всегда предрекал Гитлер, хотя и смягченная допущением принципа федерализма, но с исключением любых претензий на единоличное лидерство Германии. По сути здесь явно наблюдалось стремление к отказу от принципа диктатуры и попытка вернуться к принципу разделения властей, хотя заметное влияние тоталитаризма все еще сохранялось в принципах формирования второй палаты, а также в призыве к подавлению политической «агитации». Еще более четко это проявилось в отказе от политических партий и парламентской демократии и в критике «политически активных клерикалов и капитализма». Равным образом одной из главных целей была строгая централизация, а идея деления Германии на малые самостоятельные структуры отвергалась.

Что касается внутренних политических изменений, то рейхсминистр и бывший лидер «Стального шлема» Франц Зельдте в своих рассуждениях пошел даже дальше. В беседе с Гиммлером и Шелленбергом, руководителем VI управления РСХА (внешняя СД, разведка за границей) и возглавившим также военную разведку (абвер) с момента ареста адмирала Канариса, Зельдте выразил мнение, что диктаторский характер системы должен быть ликвидирован. На Нюрнбергском процессе Зельдте выдавал себя за давнишнего сторонника двухпалатной системы, и в том разговоре он явно настаивал на разделении законодательной и исполнительной властей, требуя отмены Народного трибунала[1] и проведения выборов для того, чтобы разрушить однопартийную систему и позволить создание других партий. Вечером накануне пятьдесят шестого дня рождения Гитлера Зельдте предложил Шелленбергу заставить Гитлера на следующий день заявить о передаче власти Гиммлеру и введении всех этих мер.

Зельдте был не единственным, кто обсуждал изменения во внутренней политике с высшими чинами СС. Для любого, кто замышлял устроить перемены на вершинах власти, не важно, были ли его мотивы моральными, патриотическими или эгоистическими, открывались только две возможности: он должен был заручиться поддержкой либо вермахта, либо СС. Однако после провала попытки переворота 20 июля 1944 г. на вермахт в этом отношении уже нельзя было опираться. Все последующие попытки покончить с Гитлером и его ближайшими советниками требовали содействия СС, а посему носили отпечаток оппозиции изнутри системы. Все они базировались на нерешительности Гиммлера, который, подобно всем другим заговорщикам, не мог заставить себя нарушить клятву верности Гитлеру. Эта верность, глухая к голосу разума, порождала много споров, но в германской шкале ценностей того времени это было главенствующим абсолютным фактором, который мог быть искоренен лишь тотальным поражением и долгим процессом переоценки ценностей. Это достаточно очевидно из замечания, сделанного генерал-полковником Йодлем, находившимся в тюрьме: «В эти дни неверность стала моральной доблестью — какая потрясающая смена ценностей!»

Таковы были усилия оказать влияние на исход войны и предотвратить угрожающий коллапс рейха посредством внутренних перемен. Теперь рассмотрим, какие инициативы в отношении внешнеполитического курса страны поступали в эти последние несколько месяцев.

Все планы и предложения исходили из запоздалого осознания того, что Германия проиграла войну в военном отношении и что ее будущее существование зависит от того, примкнет ли она к Западу или к Востоку. В их основе лежала надежда на крах вражеской коалиции, что приведет к полному пересмотру обязательств между союзниками. По многим причинам сторонники западной ориентации имели преобладающее большинство — сыграл свою роль широко распространявшийся столетиями страх перед Востоком, общность ценностей западной цивилизации, а также убеждение, возникшее в имперский период существования Германии, что смертельная борьба между немцем и славянином неизбежна. Гитлер использовал страх перед Востоком для своих целей и маскировал собственные экспансионистские планы теорией неизбежности германославянского конфликта.

Среди западников был и рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Еще в 1941 г. он прорабатывал возможности достижения договоренности с Англией. Он пытался воспользоваться не только своими собственными разведывательными каналами и услугами нейтральных посредников, но даже надеялся воспользоваться контактами германского движения Сопротивления. Его усилия натолкнулись на холодный прием со стороны британцев и так и не продвинулись дальше стадии изучения вопроса. Шелленберг, который быстро почувствовал реальный потенциал союзников, еще летом 1942 г. попробовал пойти другим путем. В своих попытках воодушевить рейхсфюрера на продолжение переговоров с Западом он нашел поддержку со стороны Феликса Керстена, финского массажиста Гиммлера. По инициативе Шелленберга и с использованием материала, собранного в его управлении, выпускались так называемые «доклады Эгмонт», в которых давалась яркая картина мощи союзников и ухудшающегося положения Германии; обергруппенфюрер (генерал-полковник) СС Карл Вольф послал Гиммлеру частное письмо. Но все это не подвигло колеблющегося Гиммлера на серьезные поиски путей к миру. Только услышав о срыве Гитлера 22 апреля 1945 г.[2]и также получив тревожные сообщения о его состоянии здоровья, в которых диктатору отводилось лишь два дня жизни, Гиммлер решил действовать. В ночь с 23 на 24 апреля он обсудил ситуацию со шведом графом Фольке Бернадотом, который приехал в Германию, чтобы организовать перемещение в Швецию норвежских и датских заключенных концентрационных лагерей, и разрешил тому передать западным державам предложение мира от его (Гиммлера) имени.

После долгого телефонного разговора между Трумэном и Черчиллем это предложение было отвергнуто с указанием на то, что британцы и американцы готовы вступить в переговоры только при условии, если параллельные предложения будут сделаны Советскому Союзу.

Де Голль даже не соблаговолил ответить на переданное ему мирное предложение. В нем Гиммлер описывал альянс с Германией как единственную возможность для Франции вернуть себе ее былое величие. Англосаксы, говорил он, будут продолжать рассматривать Францию как сателлита, а тем временем Советский Союз будет стараться ниспровергнуть и уничтожить ее.

Затем зондаж по поводу возможности переговоров с западными державами осуществил министр иностранных дел фон Риббентроп. В январе 1945 г. он вместе с Фрицем Гессе, советником (Legationsrat) в министерстве иностранных дел, составил памятную записку, разосланную во все германские дипломатические миссии для передачи западным державам через нейтральных посредников. Она оказалась абсолютно безуспешной, как и авансы, сделанные в Мадриде, и специальные миссии Гессе и фон Шмидена, еще одного высокопоставленного чиновника министерства иностранных дел.

В памятной записке Риббентроп делал акцент на планах Сталина по завоеванию мирового господства и подчеркивал, что политика в духе плана Моргентау[3] играет на руку Советам. Далее он утверждал, что «в день поражения Германии» Англия должна «в своих собственных коренных интересах начать противодействовать Советскому Союзу в Германии всеми своими наличными ресурсами», а любая мысль о том, что германский народ поддержит «неких иммигрантов или членов бывших буржуазных партий в коалиционном правительстве или нечто в этом роде», — всего лишь фантазия. Для Риббентропа национал-социализм все еще представлял единственную силу для поддержания закона и порядка в Германии; если он исчезнет, народ неизбежно окажется жертвой коммунистической пропаганды. А поэтому для Англии дальнейшее сокращение мощи Германии было бы безумием: «сегодня старая английская концепция баланса сил в Европе будет работать против Англии и в пользу Советского Союза». Отсюда следует, что необходимо искать новый баланс — Германия — Европа — Англия — против Советского Союза. Если, однако, Англия откажется осознать, что ее военная политика «оказывает поддержку величайшему врагу будущего Америки», тогда «события пойдут своим ходом… и победа в Европе достанется сильнейшему… и ни в коем случае им не станет Англия или Америка, а будет только Советский Союз».

Когда все эти попытки убедить западные державы в необходимости союза с Германией ни к чему не привели, Риббентроп, похоже, стал вынашивать планы сотрудничества с Россией против Англии, другими словами, нечто совершенно противоположное своей собственной памятной записке. Однако Гитлер, прочитав все это, запретил какие бы то ни было переговоры с зарубежными странами.

То, что просоветские тенденции существовали, доказывает план, датированный 5 апреля 1945 г., озаглавленный «Как избежать катастрофы», происхождение которого остается неясным. Развал фронта на Западе и временная стабилизация на Восточном фронте привели автора к фантастической мысли, что «существуют совершенно необычайные возможности не просто избежать катастрофы, но и сохранить наши огромные шансы на будущее». Ввиду нынешних обстоятельств прошло время, когда «сепаратный мир» с британцами или американцами или «переговоры о перемирии с Востоком, чтобы заставить Запад быть готовым к переговорам», имели смысл. Поэтому, по мнению автора, мирное предложение Советскому Союзу — это единственный шанс сегодня. Сотрудничество с Германией, утверждал он, восстановит советское влияние по всей Европе и даст СССР свободный проход к Персидскому заливу, нефтяным месторождениям Киркука и к Средиземноморью. Эта новая держава, объединение СССР и Германии, должна представлять собой «социалистический союз», подобный уже существующему союзу шестнадцати советских республик (с 1940 по 1956 г. существовала Карело-Финская ССР, позже снова АССР. — Ред.). Европейские народы создадут «национальные самоуправляющиеся государства». Германия признает «советские республики Польши, Литвы, Эстонии, Латвии, Финляндии, Болгарии, Румынии, Македонии, Греции и, возможно, Турции»; однако «Западная Верхняя Силезия вместе с прусскими территориями Вартегау (Западная Польша, включенная в состав фашистской Германии в 1939 г. как одна из ее земель — гау. Несколько раз переименовывалась, чаще упоминается название Вартланд. — Ред.) и Западной Пруссии до 1918 года» останутся германскими. Кроме того, Германии должна быть разрешена «свобода действий в Западной и Северной Европе, особенно против Великобритании».

В противовес вышесказанному Шверин фон Крозиг неизменно призывал к контакту с западными державами. Будучи опытным министром-специалистом, он был чужеродной личностью в национал-социалистической системе и вряд ли был вхож в ближайшее окружение Гитлера. Если ему требовалось оказать влияние в пользу кого-либо или чего-либо, ему, как правило, приходилось письменно обращаться за разрешением на аудиенцию. Поскольку его тревога за судьбу своей страны возрастала, он старался сделать больше, чем просто предложить «драконовские антиинфляционные меры» вроде поднятия косвенных налогов на сигареты и увеличение пошлин за почтовые услуги, пользование железными дорогами, общественным транспортом, кинотеатрами, радио, газетами и гостиницами. Между февралем и апрелем 1945 г. он написал не менее шести писем Геббельсу, призывая «действовать по всем возможным направлениям». В особенности он считал безответственным то, что посты посла в таких нейтральных странах, как Испания и Португалия, остаются вакантными. Были потеряны ценные возможности для контактов, говорил он, «просто потому, что предложения по этим вопросам не исходили из ящика письменного стола единственного учреждения, на которое смотрят с благосклонностью». Не являясь католиком, Шверин фон Крозиг рассматривал вмешательство папы римского как один из самых многообещающих шансов: «Папа должен проливать горькие слезы каждый день, видя, что для него существует угроза потери Польши, что за ней последует Франция и что хаос уже царит в Италии под аккомпанемент грохочущего приближения большевиков». Разве не стоит воспользоваться этой ситуацией, вопрошает Шверин фон Крозиг, когда «любое движение в направлении более мягкого обращения с паствой римского папы увеличит его враждебность к большевизму и, возможно, заставит папу раскрыться. Римского папу настолько высоко ценят в большей части британского и американского общества, что любое заявление с его стороны может оказать решающий вклад в результат, которого мы желаем…»

Хотя папа отверг какие-либо предложения по этим направлениям, Шверин фон Крозиг возвращается к этой символической фигуре в следующем письме: «Мы еще до конца не представляем, какое влияние папа имеет в Америке. Хотя протестанты там в большинстве, но они расколоты на бесчисленные секты, в то время как католики составляют прочный блок, в котором голос папы имеет большой вес. По большому счету никакое американское правительство не может проводить политику, которая противоречит взглядам этого объединенного блока». Кроме того, фон Крозиг считал, что против американцев необходимо использовать и экономический аргумент; если им напомнить, каким конкурентом станет Советский Союз, если его поддержит Германия, это обязательно должно произвести эффект.

Шверин фон Крозиг предлагал других посредников вроде Буркхардта, швейцарского историка и комиссара Лиги Наций в Данциге, а также премьер-министра Португалии Салазара. С германской стороны, говорил он, контактными персонами должны стать выдающиеся личности с международной репутацией. Он предлагал бывшего министра иностранных дел фон Нейрата, фон Папена или президента торгово-промышленной палаты Карла Линдеманна. Но ни Шверин фон Крозиг, ни большинство немцев в то время не осознавали, что эти люди были в равной степени неприемлемы для союзников, рассматривавших их либо как нацистских марионеток, либо как мошенников.

Настойчивость Шверина фон Крозига в поисках путей к миру проистекала из понимания того, что времени терять нельзя, и из убежденности, что политическая ситуация приведет к расколу «искусственной коалиции наших врагов». Однако он не верил, что это произойдет автоматически, а поэтому призывал к активной политике, «чтобы вызвать этот раскол в то время, когда мы все еще на ногах». Для этого «должна быть создана атмосфера, позволяющая британцам отколоться в нужный момент. Для британцев этот шаг несет с собой величайшие трудности; и они не только внутреннего свойства — ненависти к Германии со стороны большей части лейбористов; их определяют и черты характера ведущих политических деятелей, возможно, не столько Черчилля, сколько Рузвельта. До тех пор пока мы не начнем предпринимать активные шаги, эти трудности могут оказаться сильнее, чем побуждения расколоть альянс и покинуть его».

В ходе беседы 9 апреля Геббельс и Шверин фон Крозиг обнаружили сходство во взглядах по многим вопросам. Геббельс отметил рост разногласий между англо-американцами и русскими. Надо, говорил он, устоять на ногах до того момента, когда произойдет неизбежный разрыв. Он полагал, что это должно случиться в течение трех-четырех месяцев. Когда Шверин фон Крозиг повторил свое предложение об установлении неофициальных контактов, Геббельс согласился с ним и доверительно сообщил, «что определенные шаги в этом направлении уже сделаны, что первые пробные доклады произвели впечатление, что не следует ожидать категорического отказа ни от американцев, ни, как это ни удивительно, от Советов; с другой стороны, Англия, которой более всего грозит американское и русское превосходство, принимает совершенно негативную позицию…». Геббельс возложил вину за все трудности на министра иностранных дел, которого они оба презирали. К сожалению, Геббельс не мог открыто критиковать Риббентропа перед Гитлером, поскольку последний все еще был убежден, что Геббельс домогается поста министра иностранных дел. Геббельс предложил Шверину фон Крозигу переговорить с фюрером, на что у министра финансов не было никакого желания. У него не было деловых встреч с Гитлером с 1938 г., а отвращение фюрера к финансовым проблемам было хорошо известно. Поскольку к тому же фюрер требовал, чтобы каждый занимался своим прямым делом, было бесполезно просить его о встрече для обсуждения общих политических проблем. В связи с этим Шверин фон Крозиг выразил сожаление по поводу отсутствия поста канцлера или заместителя фюрера, чтобы Гитлера можно было освободить от менее важных дел. Это, как он утверждал, показывает слабость абсолютной диктатуры. Несмотря на возражения Шверина фон Крозига, Геббельс взял на себя организацию встречи с Гитлером, утверждая, что фюрер ценит честность и прямоту министра финансов.

Во время этого разговора Геббельс вспомнил хорошо известный случай, когда он читал Гитлеру хроники Карлейля о Семилетней войне. Когда он упомянул о смерти русской императрицы Елизаветы, в результате которой судьба совершила неожиданный поворот, так называемое «чудо дома Бранденбургов», из глаз Гитлера вдруг потекли слезы.

Дальнейшие предложения Шверина фон Крозига показывают масштабы, в которых он и многие другие все еще были склонны к иллюзиям. Он верил, что у Германии все еще имеются и средства, и возможности для того, чтобы оказывать влияние на членов вражеской коалиции.

Что касается России, фон Крозиг расценивал добровольческие дивизии под командованием русского генерала Власова (взятого в плен и использованного немцами для формирования антирусских боевых соединений) как «одну из самых сильных козырных карт, которые у нас пока есть в нашей колоде, не столько в плане их военной мощи, сколько из-за пропагандистского влияния, которое они, вероятно, могут оказывать на русского солдата, особенно в случае военных неудач большевиков. Русские уже устали от войны; если нельзя будет гарантировать быстрого победоносного завершения войны и беспрепятственного грабежа и насилия, то брошенный в русские массы магический лозунг „Мир“, весьма возможно, станет трубой, под чьим ревом рухнет советский Иерихон…».

Если такому суждено случиться, продолжал он, Германии надо решиться на то, к чему он призывал многие годы, — делать различие между большевизмом и русскими, отменить дискриминационную «восточную бирку» и четко провозгласить свое отношение к будущей небольшевистской России. Еще в 1942 г., например, Шверин фон Крозиг в письме Герингу предложил ведение гибкой политики в отношении различных этнических групп в Советской России; в письме Риббентропу 9 декабря 1943 г. он требовал соблюдать различие между большевизмом и Россией и чтобы эта политика была последовательной. Но его призывы, как и попытки некоторых кругов в министерстве иностранных дел, а также в вермахте остались бесплодными, их самым беспощадным образом пресекли люди вроде Эриха Коха, а также чиновники министерства по делам оккупированных территорий Востока. Хотя ответом на предыдущие инициативы Шверина фон Крозига было либо молчание, либо пустые отговорки, поскольку никто из партийных бонз никогда не воспринимал их всерьез, тем не менее весной 1945 г. он продолжал настаивать на выработке более четкого определения германской внешней политики и на поисках любого удобного случая, как бы мал он ни был: «Ялта показала нам, какого рода Европу намереваются установить Британия, Америка и Россия, и мы должны перейти в контратаку. Недостаточно оставаться в обороне в вопросах политики и всего лишь осуждать хаос, в который будет погружена Европа, — это надо делать, но этого недостаточно; нам надо показать миру значительно более четко, чем делалось до сих пор, какой мы видим будущую Европу. Если говорить о наших отношениях с националистической Россией, то нельзя бояться, как бы человек вроде генерала Власова не стал сверхсильным и тем самым опасным для нас. Из-за подобных страхов мы уже растратили зря потенциал лучших французов и помощь, которую они могли бы нам оказать, — например, мы потеряли впустую такого человека, как Дорио; и поэтому мы сами отчасти виновны в трагедии Запада…» Говоря о США и Британии, Шверин фон Крозиг заявлял, что пленные офицеры, «которые безупречно вели себя по отношению к нам, должны быть отпущены». Они уже утратили веру в политическую линию, проводимую их собственными государственными деятелями, и должны понимать смертельную опасность для их собственных стран, которым грозит большевистский хаос в Европе; а посему он бы «отправил их во вражеские лагеря как троянских коней, наполненных опасными идеями…».

Однако этим внезапно активизировавшийся Шверин фон Крозиг не ограничился. Он подготовил анализ англо-германских отношений и виновности Англии, что вызвало возражения у Шелленберга и Гиммлера, с которыми он уже в течение многих лет ожесточенно спорил по вопросу о пограничной службе. Шверин фон Крозиг считал, что они оба согласны с ним в его требованиях более активной политики. Однако амбициозный молодой Шелленберг (ему было только 35) не видел перспектив в этом плане, и «не потому, что их не было, но потому что невежественный Риббентроп саботировал любые инициативы, которые не исходили от него, — а те, что подавал он, были бесполезными. Кроме того, нам еще нужно втолковать нашим вождям, что им также придется принести жертвы».

Потом Шелленберг принялся нападать на политику рейха в отношении евреев, утверждая, что «поступать с народом так, как мы поступали с евреями, можно лишь, если этот народ находится под нашей пятой; но в то время, как под нашей властью одна треть евреев, а остальные живут за пределами нашей сферы влияния, наши действия в отношении евреев были хуже, чем просто преступление, это было безрассудство».

Кроме всего прочего, переговоры осложнял и «персональный вопрос», лидеры режима были прокляты за рубежом. Чтобы обелить рейхсфюрера СС в глазах мира, была организована кампания в зарубежной печати, целью которой было убедить общественность в том, что многие из преступлений, в которых обвиняется Гиммлер, могли быть совершены от его имени, но не были делом его рук.

На встрече Гиммлер добавил к списку лиц, с которыми можно было бы искать контакты, короля Швеции, а также уничижительно отозвался о Риббентропе и заявил, что вряд ли вражеский альянс расколется сам по себе; однако в конечном счете ударился в мистику. Говоря о возможностях достижения понимания с Англией — о трудностях чего он был полностью в курсе дела, Шверин фон Крозиг утверждал, что Германия должна согласиться не только на территориальные жертвы, но и на определенные внутренние перемены. Он намекнул на восстановление института президента рейха и отмену однопартийной системы. В этом плане ход его мыслей был параллелен взглядам Зельдте, с которым он уже обсуждал эти вопросы.

В самых высоких партийных и правительственных кругах процветали интриги, обрели питательную почву самые нелепые надежды и вынашивались нереализуемые планы. Тем временем, однако, оказалось успешным другое предприятие — и так произошло, потому что его конечным результатом было действие, но не на политическом, а на военном уровне. Несколько месяцев генерал СС Карл Фридрих Вольф пытался установить контакт с западными союзниками. В марте 1945 г. в Цюрихе состоялась его встреча с Алленом Даллесом, и после одной или двух новых встреч, 29 апреля в штабе фельдмаршала Александера в Неаполе было подписано соглашение о капитуляции немецких войск в Италии; оно вступило в силу в полдень 2 мая.

Какова же была позиция Гитлера в отношении всего этого спектра действий, варьировавших от робких надежд и попыток что-то исправить до сдачи в плен в последний момент? Он, должно быть, задолго до этого осознал безвыходность ситуации. Письма от фельдмаршала Роммеля и фон Клюге, меморандум Шпеера и ежедневные доклады о положении дел не оставляли места для сомнений в том, что война как в военном плане, так и экономически была проиграна. Тем не менее Гитлер запретил всякие разговоры о ее прекращении. Он засел в своем бункере под рейхсканцелярией, почти не выбираясь оттуда, и выходил на связь с внешним миром только по радио, телефону да еще с людьми по тщательно контролируемому списку; любому «пораженцу» он грозил смертной казнью. Во всяком докладе о поражениях на фронте фюреру мерещился «генеральский» заговор. В конце января генерал-полковник Гудериан, предпоследний армейский начальник Генерального штаба сухопутных войск, посетил Риббентропа и попросил его принять немедленные меры для завершения войны либо на Востоке, либо на Западе. Риббентроп разговаривать с фюрером отказался, но был ошеломлен, когда Гудериан сказал, что русские могут появиться в Берлине через четыре недели. На военном совещании вскоре после этого Гитлер заявил: «Если начальник Генштаба выдает информацию министру иностранных дел, он виновен в предательстве».

То же самое он высказал и Шпееру. Поэтому согласие фюрера на то, чтобы Риббентроп и Вольф прозондировали Запад, нельзя воспринимать как проявление какого-то желания покончить с войной. Он соглашался на это в надежде на развал вражеской коалиции и при этом колебался, не испытывая внутренней уверенности. В начале года фюрер заявил Риббентропу: «Ничего из этого не выйдет, но если вы настаиваете, можете попробовать». Когда министр иностранных дел 23 апреля задал ему вопрос, что делать в случае капитуляции, Гитлер был еще уклончивей; все, что он сказал, — это «Постарайтесь остаться в хороших отношениях с Британией».

В тот же день Гитлер сказал фельдмаршалу Кейтелю, что какое-то время вел переговоры с Англией через Италию и что вызвал Риббентропа для обсуждения последующих шагов. На самом деле, однако, единственный шаг в этой области был предпринят 23 апреля — и это сделал Шпеер; он призвал Гитлера послать во Францию неких чехословацких промышленников «для того, чтобы, используя их связи с Америкой, они могли вести переговоры ради спасения Чехословакии от большевиков». Инициатива на этот счет исходила от Франка, который планировал передачу власти национальному антикоммунистическому правительству в Праге, а сам собирался уйти на запад или северо-запад, эвакуировав немецкую администрацию, войска и немецкое этническое меньшинство. Все эти планы, однако, закончились ничем из-за быстроты наступления русских, а также из-за того, что по приказу Эйзенхауэра американцы остановились на линии Будвайз (Ческе-Будеёвице) — Пльзень — Карлсбад (Карлови-Вари).

Таким образом, в завершающие месяцы войны главной целью Гитлера было сохранять каналы связи с противником в надежде, что подтачиваемая противоречиями союзная коалиция развалится на части. Заведомо обреченное на неудачу, наступление в Арденнах стало последней попыткой расколоть фронт стратегического окружения Германии и перехватить инициативу, утраченную с 1942 г. А после этого диктатор просто цеплялся за надежду на чудо. Германия должна держаться любой ценой. Необходимо сражаться до последнего человека и до последнего патрона и всеми мерами, вплоть до самых жестоких, поддерживать моральный дух в войсках и пресекать ослабление воли к сопротивлению. Обладая сверхъестественной силой воли, Гитлер вынуждал свое окружение подчиняться, даже в конце войны, когда физически он был просто развалиной, заставляя их действовать все более жестоко, издавая все более непреклонные приказы.

[1] Печально известный Народный трибунал под председательством Фрейслера разбирал дела о «пораженцах» и участниках заговора 20 июля 1944 г. (Примеч. авт.)

[2] Речь идет о провале попытки контрудара по наступающим на Берлин советским войскам и ужасной истерике, устроенной в связи с этим Гитлером. (Примеч. ред.)

[3] Моргентау Г. — секретарь казначейства (министр финансов) США. В 1944 г. выдвинул план послевоенной деиндустриализации Германии и превращения ее в аграрное государство. (Примеч. ред.)