Дверь захлопывается за последней, и я начинаю убеждаться, что мы одни, открывая каждую дверь, чтобы убедиться, что там не прячется невинная маленькая девочка.
Как только я понимаю, что никто не собирается бросаться ей на помощь, я откидываю задницу на раковину и складываю руки на груди.
“Не думал, что ты умеешь прятаться, Чертовка”, - рычу я после нескольких секунд молчания.
“И я не считал тебя тем, кто хочет послушать, как я писаю, мудак”.
Уголок моей губы дергается, прежде чем я вспоминаю, что ничто в этой девушке не должно меня забавлять.
Я ненавижу ее.
Ненавижу. Ее.
Через несколько секунд она разочарованно вздыхает, прежде чем начинает шуршать одежда, и она спускает воду в туалете.
В тот момент, когда она открывает дверь и показывает себя, у меня перехватывает дыхание.
Я пытаюсь подавить свою реакцию, прежде чем она заметит, но если то, как ее глаза сужаются, говорит мне о чем-то, так это о том, что я был прав насчет ее навыков восприятия.
Она знала, что я следил за ней, но все же решила, что это хорошая идея - привести меня сюда.
Я не отрываю взгляда от ее лица, пока она движется ко мне.
В ту ночь я мог разглядеть только основные черты ее лица в лунном свете, но я знал, что это она, как только она вышла из своей машины.
Ни одна другая девушка, с которой я когда-либо сталкивался, не ездила бы на матово-черном Porsche 911. Странно, и что еще более раздражает, моей первой мыслью было, что это ей подходит. Мы подходим.
Ее белокурые волосы гладко спадают на плечи, почти как занавес, а макияж нанесен так идеально, что Тиг и ее девочки побегали бы за свои деньги.
Ее изгибы, которые я до сих пор отчетливо помню, как она прижималась ко мне, когда я прижимал ее к дереву, под ее униформой вызывают аппетитные слюнки.
“Закончил?” спрашивает она с хмурым выражением на лице, когда подходит ко мне и тянется за мылом, а затем к крану, чтобы вымыть руки.
“Мы еще даже не начали, Чертовка”, - предупреждаю я, но она даже не вздрагивает от моего холодного тона.
“Было ли что-то, чего ты действительно хотел?” Она поворачивается ко мне спиной и достает бумажное полотенце из диспенсера, чтобы вытереть руки.
Пользуясь моментом, когда она отвлеклась, я сокращаю расстояние между нами, прижимая ее лицом к холодной кафельной стене перед ней.
Борясь со своим стоном, когда ее задница прижимается к моему члену, который заинтересован в гораздо большем, чем доказательство того, как сильно мы ее ненавидим, я напоминаю себе о реальности.
Она не кричит. Она не сопротивляется мне. Она никак не реагирует, когда я сильнее прижимаюсь к ней.
“Ты не должна быть здесь”, - тихо рычу я.
“И все же я все равно здесь”.
Ее ноздри раздуваются, когда она втягивает воздух.
“Почему? Почему ты здесь?”.
“Почему ты здесь?” – как попугай повторяет она.
“Это моя гребаная школа, Дукас. Моя гребанная империя.
Несмотря на то, что она в моей власти, ее единственная реакция на мое заявление – откинуть голову назад и рассмеяться, как будто то, что я только что сказал, было самой смешной вещью, которую она когда-либо слышала.
В момент замешательства я совершаю ошибку. Роковую, блядь, ошибку, потому что моя хватка на ней ослабевает, позволяя ей всего на полсекунды пошевелиться, и она, блядь, принимает это.