Дождь над городом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну и как это вранье братцы-охотнички оценили? — спросила Анна.

— Дружно заявили: «Бывает». Другой, значит, рассказал о том, как медведь его сонного съел, а потом выплюнул. Так он, съеденный, вскочил на ноги, схватил ружье, скомандовал косолапому: «Руки вверх!» — и погнал мишу своим ходом в город. На этот рассказ охотники тоже ответили: «Бывает!» Третий начал талдычить о том, как он одной дробиной двадцать два зайца уложил, четвертый — как охотился на страусов на Северном полюсе, пятый еще о чем-то диковинном, но на все следовал один ответ: «Ничего удивительного. Бывает». А потом поднял руку какой-то замухрышка, которого никто и в счет не принимал. Ну, дали, значит, ему слово. Замухрышка и говорит: «Пошли мы однажды втроем на охоту. Для сугрева взяли с собой бутылку водки. Сели перекусить, а штопора не оказалось. Так и принесли эту водку обратно домой, женам отдали». Тут все охотники дружно взвопили: «Такого не бывает»...

— Га-га-гы-гы-га, — могуче загрохотал Гриня Шишкин, дымные клубы задвигались, потянулись к выходу, зашевелились, как живые, толпясь и протискиваясь в проем. Откликнулась тоненьким сыпучим смешком и Жанна.

...Много было интересных мест в Праге, и все они оставили след в памяти. И Вышеград, у подножия которого находился отель «Унион», и Староместская ратуша с диковинными курантами — двумя огромными блюдами, впаянными в каменный бок здания, и Пороховая башня, откуда открывался дивный вид на Прагу, и Петршинская наблюдательная вышка, и церковь святого Николая, построенная в русском стиле, и золотая улочка, заставленная низенькими, очень похожими на игрушечные, лавками, и Ледебурский сад с тысячеступенными розовыми лестницами, и мрачная Вифлеемская часовня, и торжественный костел святого Якуба, где находится лучший в городе орган... Исаченков потом долго вспоминал задымленную осеннюю Прагу, радующуюся последним теплым дням, потный асфальт мостовых, тихую Влтаву, зеленые холмы, сваливающиеся за горизонт.

С Анной у него установились ровные, ни к чему не обязывающие отношения, но ровность... для Исаченкова все это было только внешне, он боялся переступить черту, разделяющую его и ее, боялся, что совершит непоправимое, и молча страдал, загонял боль вовнутрь, в самого себя. Исаченков, кажется, влюбился в Анну.

И вот наступили последние дни поездки. По существу, это были дни отдыха — их разместили в деревянной гостинице «Бьёрнсон», расположенной под Хопоком (Хопок, как сказано в туристской карте, — одна из наиболее значительных гор Низких Татр, вторая по «мощности»), программы не было никакой: броди по малиновым кустам, зарослям смородины и можжевельника, дыши полной грудью, набирайся сил — ведь горный воздух, он тут особый, можно закупоривать в консервные банки и отправлять в смрадные промышленные города. Во всяком случае, так охарактеризовал лекарственные свойства местного воздуха переводчик Вацлав.

Исаченков осторожно, чтобы не поломать пустотелых стеблей, забирался в малинник, легкими пальцами срывал перезрелые, лопающиеся от сладости ягоды, машинально ел, озабоченно вслушивался в голос Анны, обращенный к нему, взбегал на вершину, любовался окружающими видами... Он утвердился в мысли, что эти дни — самые лучшие и самые грустные в его жизни. Скоро они вернутся в Москву, там Анну ждут муж и ребенок, а его никто — пустая квартира, старый телевизор с почернелым экраном, к которому он уже привык и нет никакой охоты менять его на новый, современный, письменный стол, заваленный работой, посуда, которую надо мыть, а этот процесс всегда вызывал у него мучительный озноб, и все будет постыло, тускло, и станет жаль уходящее время, которого осталось не так-то уж и много в жизни. И что-то томящее рождалось у него в груди, он прижимал пальцы к ключице, ловил низом ладони сердце, его бой...

Как-то они пошли в Деменовы пещеры, это совсем недалеко от Хопока, примерно в часе ходьбы. Бабье лето уже пошло на спад, но погода еще стояла тихая и теплая, в прозрачном глубоком воздухе почти неподвижно висела паутина, прилипала к одежде, к рукам, к лицу, серебрила, птицы закатывали концерты в хвойной густоте, деревья перекликались друг с другом то звонко, то глухо, какие-то зверюшки раза два выскакивали на тропу, но, завидя людей, тут же исчезали.

— В Москву не тянет? — спросил Исаченков, подсек палкой крапивный куст, свесившийся с земляного откоса.

— Трудно сказать. И да и нет.

— В Москве вроде бы погода не ахти...

— Может быть, может быть, — она вдруг улыбнулась с понимающей насмешкой. — Когда не о чем говорить, всегда заводят речь о погоде. Так, кажется?

— Не знаю, — пожал плечами Исаченков, смутился, пробормотал: — Это машинально вышло, ей-ей.

— Да я не ради придирки. Просто так, к слову.

Деменовы пещеры — это огромное глубинное царство со своим настроем и жизнью, со своей справедливостью и честью, тщетностью и запретами, призраками и климатом, со своей явью и сном, это гора, выбранная изнутри, это высохшая корка, прихлопнутая к земле, морщинистая, тусклобокая. Лаз в пещеру — маленький, двигаешься скорчившись, такое ощущение, будто в подвал втискиваешься, а осилишь небольшой земляной коридорчик — И такая пустота взметывается над тобой, что просто страшно становится.

Анна ухватилась за Исаченкова, прислушалась к бормотанью экскурсовода — длинноносого, очкастого парня, во что-то тыкающего ледорубом. В свете лампочки мерцали каменные грибы, светились мутно.

— Говорят, один кубический миллиметр сталактитов, да и любого другого пещерного вещества растет десять — пятнадцать лет, — быстро и складно, словно по книжке, проговорила Анна.

— Это тоже из категории разговоров про погоду.

— Попрошу без придирок, — засмеялась Анна.

Сталактиты, сталагмиты — запутаться можно. Одни растут из земли сикось-накось, ровно заячьи уши, другие свешиваются с потолка и похожи на толстые, пупырчатые от наростов морковки. И названия необычные, слишком много в них от сказки, от воздуха, если хотите, от «дыма романтики» (от «тумана» — как высказался побывавший в тот же день в пещерах Гриня Шишкин): Каменный водопад, Вечный дождь, Ива, Красная девица, Старый лес. Хотя попадалось и гастрономическое: Брынза, Сушеная курица, Творожное озеро...

Исаченков записал на ходу несколько названий, сунул клочок бумаги в карман: сгодится для памяти.

Они остановились на берегу черной мелкой речки, протекавшей по дну громадного сырого зала. Берег был обрывистым, круто стесанным, в боковину врыты хлипкие металлические перильца. Экскурсовод замолчал, и стало слышно, как внизу простудно хлюпает вода, полощется брюхом о камни. Вдруг погас свет, темнота навалилась на людей тяжело, удушливо, она была такой опасной, каменной, холодной, что Анна даже прижалась к Исаченкову, он почувствовал, как дрожат ее плечи, притянул к себе, и гулкий вал ударил в уши, он зажмурился, едва удерживаясь на ногах. Томящая слепая боль снова распрямилась в груди, обожгла изнутри ребра, грудную клетку. Он молча потряс головой, высек из глаз брызги, роем сыпанувшие в темноту, успокоился. А тут и свет включили, и группа снова двинулась дальше, вверх по утрамбованным до чугунной плотности земляным ступенькам, мимо выплескивающихся из-под камней мутноватых, глиняного цвета грибов. Анна, словно исправляя ошибку, старалась держаться теперь несколько в стороне, вела себя отчужденно, чуточку сиротски. Исаченков решил, что с Анной надо объясниться, обязательно объясниться, — пусть боль истает, улетучится, может, наступит облегчение. Надо поставить точки над i — или, или...

Вечером неподалеку от отеля, в земляной выбоине, поросшей не по-осеннему мягкой травой, был разложен прощальный костер. Сухие дрова горели споро, без искр, тонкое жаркое пламя взметывалось выше голов, освещало деревья, густо вставшие по бокам выбоины. Пришли немецкие туристы, жившие неподалеку, подсели к костру, пришли словаки-горноспасатели, их привел Ян Майда, сопровождавший советскую группу в горы, — черноволосый, плотный, спортивного типа парень, при виде которого прекрасные мира сего начинали протяжно вздыхать — Ян был, действительно, парень что надо, альпинист и автогонщик, пришли венгры-студенты, все, как один, в модных потертых джинсах, рубашки в обтяжечку, из бород сигаретки торчат — в общем, народу около костра собралось порядочно. Много говорили, смеялись и пели, прыгали через пламя и считали звезды в сажевом небе, выкликали малоразговорчивых ночных птиц и танцевали под губную гармошку.

На высоко срубленный пень с ровной, хорошо оструганной макушкой поставили фанерный щит с прибитым к нему подсвечником, зажгли пять свечушек, тонюсеньких, прозрачных, хлипких, рядом нагромоздили десятка полтора консервных банок, оранжево заполыхавших блесткими боками.

Исаченков пошел узнать, что это... Оказалось, консервированное пиво, на экспорт идет — в Австрию, Голландию, Швецию, как объяснили ему две молоденькие продавщицы, аккуратные, будто куколки, в льняных расшитых передничках, похожие друг на друга, ровно двойняшки. Исаченков взял одну банку, на которой было выведено по косой броское: «Золотой фазан», подцепил пальцем колечко, плоско прижатое к крышке, вырвал жестяной треугольничек, и в ноздри ему ударило терпким хлебным духом.

Он отпил немного, понес банку к Анне, молча отдал, сел рядом, бездумно поглядел в хвосты пламени, в дымные завитушки, окутавшие свежие полешки, подброшенные в костер, вздохнул. О чем он думал сейчас — понять было трудно. О доме и о поездке, о горах и о пещерах, о женщине, работающей на хлебозаводе, и о самом себе, о том, что завтра предстоит дорога назад, и о сегодняшнем вечере, о теплых днях, уже сходящих на нет, и о новых знакомствах, о тишине здешних мест и о напряженной городской жизни, о форели, плещущейся в мелких бурчливых речушках, и о токе крови, остро бьющей в подреберье... Он медленно повернул голову, увидел лицо Анны, щеку, освещенную пламенем, припухлые негритянские губы, глаза — костерный отблеск вольно плавал в зрачках, — вздохнул, сглатывая твердый катыш, остановившийся в горле и мешавший дышать.

— Анна, — тихо произнес Исаченков, поглядел куда-то вверх, на сосновые острые лапы, — знаешь что...

Она не отозвалась. Ни вздохом, ни движением. Был слышен только костерный щелк и торопливый говор у щита с пивом.

— Я хочу тебя видеть в Москве, — стараясь унять дрожь, проговорил Исаченков. — Можно?

Анна молча поглядела на него, в глазах, в бездони зрачков ширился испуг, костерные отблески исчезли куда-то, вместо них возникло зеленое озерцо, какое-то колдовское, из сказки, наполненное теплом и светом. А потом он увидел боль — ту самую боль, которую ощущал и в себе самом. Анна протянула ему банку с пивом, он взял, притиснулся ртом к треугольничку выреза, почувствовал вкус помады, оставшейся на жести, сморщился загнанно. Плохо стало Исаченкову — слишком долго не отвечала Анна.