Вертоград старчества. Оптинский патерик на фоне истории обители: читать начало книги онлайн

«Бывало, — рассказывал один ученик старца, — батюшка сделает мне такой строгий и грозный выговор, что едва на ногах устою; но тут же и сам смирится, как дитя, и так умиротворит и утешит, что на душе сделается легко и отрадно, и уйдешь от него мирный и веселый, как будто батюшка меня хвалил, а не укорял»107.

«“Если бы ты был, яко апостол, простосердечен, — сказал однажды отец Леонид своему ученику, — если бы ты не скрывал своих человеческих недостатков, не притворял бы себе особенного благоговения, ходил бы не лицемерствуя, то этот путь — ближайший ко спасению и привлекающий благодать Божию. Непритворство, нековарство, откровенность души — вот что приятно смиренному сердцем Господу: Аще не будете яко дети, не внидете в Царствие Божие”.

Потому учениками старца отца Леонида не могли быть люди лукавые или политики (лицемеры). Они не выдерживали его взгляда и хотя прилеплялись к нему, но ненадолго»108.

Один из ближайших учеников старца — будущий игумен Иоанно-Богословского Череменецкого монастыря и духовный писатель Антоний (Бочков) писал: «Келия старца, от раннего утра до поздней ночи наполненная приходившими к нему за духовною помощию, представляла картину, достойную кисти художника. Старец, в простой одежде, в короткой мантии, был виден из-за круга учеников своих, которые стояли пред ним на коленях, и лица их были одушевлены разными выражениями чувств. Иной приносил покаяние в таком грехе, о котором и не помыслил бы не проходивший послушания; другой со слезами и страхом признавался в неумышленном оскорблении брата. На одном лице горел стыд, что не может одолеть помыслов, от которых желал бы бежать на край света, на другом выражалась хладнокровная улыбка недоверия ко всему видимому — он пришел наряду с другими явиться только к старцу и уйти неисцеленным; но и он, страшась проницательного его взгляда и обличительного слова, потуплял очи и смягчал голос, как бы желая смягчить своего судию ложным смирением. Здесь видно было истинное послушание, готовое лобызать ноги старца; там немощной, отринутый всем миром, болезненный юноша не отходил от колен отца Леонида, как от доилицы ее питомец. Между прочими видна была седая голова воина, служившего некогда в отечественной брани и теперь ополчившегося под начальством такого искусного вождя против врагов невидимых. Здесь белелись и волосы старца, который, признавая свое неискусство в монашестве, начинал азбуку духовную, когда мир признавал его наставником. Таким-то разнообразным обществом был окружен великий старец и вождь духовный. В этой чудной келии можно было видеть зрелища столь же поучительные, как и все события, напоминавшие лучшее время христианства. “Собрание смиренных — яко собрание серафимов”, — сказал святой Исаак Сирин»109.

Вот запись отца Игнатия, поступившего в скит в 1830 году: «Все скитяне составляли тогда одну духовную семью. <…> По келиям друг к другу не ходили. Некоторые только выходили иногда для уединенных прогулок в скиту в ночное время. Новоначальных наставляли не столько словами, сколько примером своей жизни. <…> На общие послушания выходили все обязательно (исключая некоторых почтенных старцев). Дрова для топлива келий собирали сами в лесу. Чай пили только по субботам, воскресным и праздничным дням, собираясь для сего у старца отца Леонида на пасеке. Для откровения помыслов все братия ходили ежедневно к старцу на пасеку»110.

Известность старца Леонида за пределами монастыря быстро возрастала. Всех сословий миряне, а также монашествующие направлялись в оптинский скит из все более и более дальних мест России. Многие духовники посылали к отцу Леониду своих чад духовных. Многие находили в беседе со старцем и умиротворение, и решение разных трудных духовных и житейских вопросов. В деревнях, окружавших Оптину пустынь, крестьяне на вопрос, знают ли они старца Леонида, отвечали: «Как нам не знать отца Леонида? Да он для нас, бедных, неразумных, пуще отца родного. Мы без него были, почитай, сироты круглые»111.

Но бродили, особенно в миру, подброшенные туда бесами слухи, которые назначены были хотя немного очернить светлый образ старца. Какие-то люди шептали другим, что отец Леонид едва ли не знахарь, а еще, глядишь, и сектант… Отец Леонид относился к подобным козням лукавого спокойно и при случае разоблачал их, так что соблазняющиеся совершенно уверялись в ошибочности своих необоснованных подозрений.

Конечно, лучше всех понимали отца Леонида, своего духовного отца, ближайшие его ученики. Среди них был, например, рясофорный монах Павел (Тамбовцев), сын белгородского купца, молодой человек. Его судьба не совсем обыкновенна. Ему почти не пришлось учиться в миру, но он был весьма усерден к чтению Священного Писания и отеческих книг. В скит он поступил в 1829 году двадцати лет. Из учеников старца Леонида он был, может быть, наиболее ревностным. Находясь при старце, отец Павел помогал ему в писании ответов на письма и в свободные минуты занимался перепиской святоотеческих творений. Он скончался в августе 1835 года, неполных двадцати шести лет. Великая скорбь о поступке любимого им родного его отца, покончившего жизнь самоубийством, уложила его на смертный одр112. Перед тем были у него видения, сильно тревожившие его душу. Раз в Предтеченском храме, читая по установленной непрерывной чреде Псалтирь по усопшим, он увидел как бы своего двойника на клиросе. Прекратив чтение и поклоны, отец Павел подошел к клиросу, но тут призрак пропал. Старец, которого он разбудил, успокоил его и послал снова читать. Затем он увидел поистине страшный сон, который он также немедленно пересказал старцу. В этом сне его, отца Павла, распинали на кресте какие-то люди, которых он не видел, а лишь слышал их голоса. Когда вбивали поочередно гвозди то в одну руку, то в другую, он сквозь сон ощущал невыносимую боль. В сделанной им записи этого сна далее следует: «Затем подали другой гвоздь, подобный первому, и начали вбивать его в левую мою руку. Здесь хотя я и ощущал боль, только несравненно легчайшую первой. Подали третий гвоздь, которым назначено было прибить ко кресту правую мою ногу. Видя, как этот гвоздь был устремлен на меня, я поколебался в духе и хотел воскликнуть: “Помилуйте!”. Но, будучи удержан изнеможением собственного духа, ощутив свой недостаток в терпении, за коим, однако ж, следовало в сердце большее первого желание претерпеть, я обратился умом своим ко Всемогущему Богу, имея в душе неизъяснимую уверенность в том, что Он мне поможет. С такою надеждою я мысленно просил Бога об укреплении: трепетал, желал претерпеть и боялся неустойки, сообразной слабости непостоянного моего духа. <…> Вонзили гвоздь. В духе я весьма ослабел; однако ж, невольно вынесши боль, я скоро начал чувствовать облегчение, потом умеренную болезнь… Подали четвертый гвоздь… <…> Подали пятый гвоздь, который прямо приближался против моего сердца. <…> Начали забивать. <…> Душа, как будто собрав в себя пораженные слабые силы, оставила меня без чувств на кресте и, излетев из тела, держима была несколько минут каким-то невидимым и неизъяснимым существом. Глаза мои омертвели и закатились. Голова склонилась…»113.

Выслушав этот рассказ, отец Леонид сказал, что сон — благодатный, так как бесы, могущие изобразить не только во сне, но и наяву Самого Христа, Ангелов и святых, не могут изобразить святого Креста, на который диавол, трепещущий от него, не смеет и взглянуть. «Воля Господня да будет! — сказал старец. — Иди, не беспокойся. Верен Бог!» Видя скорбь своего ученика, преподобный Леонид позволил ему молиться за наложившего на себя руки отца, исполняя этим «долг любови и обязанности сыновней». На вопрос отца Павла, как надо в таком случае молиться, старец ответил: «По духу добродетельных и мудрых так: “Взыщи, Господи, погибшую душу отца моего; аще возможно есть, помилуй. Неисследимы судьбы Твои. Не постави мне во грех сей молитвы моей. Но да будет святая воля Твоя!”»114.

В Житии Оптинского старца иеромонаха Леонида (в схиме Льва) помещены составителями «Ответы» старца на вопрошения отца Павла, который и записал все это, — всего 23 вопроса с обстоятельными ответами. Ответы эти даны были по писаниям святых отцов, но в них выразился и собственный аскетический опыт старца, испытавшего испытанное другими с древних времен до последних дней. Ни одна черточка в этих ответах не устарела, и универсальность их не сузилась до рассуждения о душе лишь одного человека.

Вот, например, двенадцатые вопрос и ответ: «Ощущая в себе не только склонность, но и самые действия тщеславия и желая оного избавиться, каким образом можно успеть в том?

— Если ты будешь продолжать послушание с откровенностью, если не будешь ни в чем настоятельно склонять старших к соглашению с твоей волей и выискивать их благоволение к себе, если совершенно повергнешь свое ничтожество перед Богом, то всемогущею благодатию Его можешь, со временем, избавиться от тщеславия. Сия страсть от юности до преклонных лет и до самого гроба нередко простирается. Она не только страстных преуспевающих, но иногда и совершенных преследует, почему и требует немалой осмотрительности. Бесстрастный Творец лишь может искоренить ее. О! коль трудно избегнуть сего яда, убивающего плоды и самых зрелых добродетелей»115.

Не менее интересны и те четырнадцать вопросов и ответов, которые записал другой ученик преподобного, послушник Алексей Бочков, упомянутый выше отец Антоний, в будущем игумен Череменецкого монастыря. И здесь советы по сути не новые, но какая чувствуется в них духовная сила: дается точно составленное и отмеренное спасительное врачевство. На вопрос (под четвертым номером): «Отцы говорят, что подробное изъяснение блудных помыслов и дел напрасно, что довольно объяснить их кратким общим словом, что воспоминание о них сквернит уста и помыслы. Так ли это?» — последовал ответ: «Это так. Отцы были опытнее нас в душевных делах. Но каждому человеку различное правило. Иной старец может бесстрастно и безвредно выслушать твое исповедание. Да и ты, положим, можешь не очень страстно и с сокрушением исповедоваться подробно и, ко смирению твоему, посрамить себя, потому и подробное исповедание (хотя и редко) бывает на пользу. Но, видно, старцы знали великое милосердие Божие, не желающее крайнего пристыждения нашего, потому и заблагорассудили исповедание худых помыслов сократить. Иногда тебе диавол внушит их и ты будешь являть не свои помыслы, а его навевание, и он поругается тебе во благом. Иногда и старец, не очень твердый, не вывеет помыслы твои из уха своего сердечного»116.

В 1834 году вместе, вернее, в одно время, со старцем Макарием (Ивановым) пришли в Иоанно-Предтеченский скит два монаха довольно необычной судьбы: это схимонах Леонид (Бочаров) и иеросхимонах Феодот.

Схимонах Леонид был племянником отца Феодора (Перехватова) и родился, как и тот, в городе Карачеве. Родители его — Тихон и Евдокия Бочаровы — были приписаны к мещанскому обществу города. Сына, родившегося 18 июля 1783 года, назвали они Иакинфом. По убеждению своего дяди юноша решил посвятить себя служению Богу в иноческом образе. Вместе с дядей он подвизался в Белобережской пустыни, где настоятелем был тогда отец Леонид (Наголкин), будущий старец Оптинский. Старец Леонид постриг Иакинфа в рясофор с именем Иоанникий в 1807 году, а в 1808-м — в мантию. Он стал у отца Леонида келейником. Затем проходил послушания просфорника, свечника и пономаря. От посвящения в сан диакона он, по совету дяди своего, решительно отказался, оставшись, как и тот, на всю жизнь простым монахом. Был отец Иоанникий с дядей и отцом Леонидом и в монастыре на Валааме. А в 1821 году настоятель Валаамского монастыря отправил его на Петербургское подворье. В 1824 году он перешел в Александро-Невскую Лавру, где состоял в храме при продаже свечей. В это время довелось ему познакомиться с будущим святителем Игнатием (Брянчаниновым), который тогда с одним своим товарищем приходил в Лавру для беседы с монахами и для исповеди, — это были отцы Аарон, Харитон и Иоанникий. Приезжал в Лавру и старец Леонид, который стал духовным отцом воспитанника военно-инженерного училища Димитрия Брянчанинова, будущего святителя.

Но довольно беспокойная жизнь в городском монастыре не удовлетворяла отца Иоанникия, и вот он, по совету старца Леонида, уже в 1834 году, переходит в Иоанно-Предтеченский скит, а в 1849-м — отсюда в Тихонову пустынь. Здесь 31 марта 1851 года он принял постриг в схиму с именем Леонид (в память старца) и с разрешения Калужского владыки переместился в Оптину пустынь, где жил при больнице, так как почти потерял зрение. В 1853 году исполнилось ему семьдесят лет. Из них 47 прожил он в монастырях. В житии его говорится, что «до кончины своей старец сохранил быструю память. Знал и любил преимущественно рассказывать жизнь современных ему старцев и вообще духовных лиц; при этих случаях память его была изумительна. Большую часть этих людей он знал лично, о других собирал сведения от достоверных людей. И если бы умел он излагать эти рассказы на бумаге, то в состоянии был бы написать весьма любопытное сочинение по этому предмету»117.

У него было довольно много книг, в том числе и рукописных. Сильно ослабев зрением, он еще в Тихоновой пустыни отдал почти все их казначею Тихоновой пустыни отцу Ефрему. Особенно замечательна была рукописная книга творений святого Исаака Сирина, подаренная ему дядей его, отцом Феодором. Прочитанное он помнил так, что мог назвать страницу и даже строку какой-нибудь нужной мысли, изложенной там. Нередко просил он братию читать ему известные ему тексты, а потом он, если его слушали, толковал прочитанное, прибавляя, что так вот объяснял это еще старец Феодор. Он помнил дни всех святых и при случае кратко рассказывал их жития. Вспоминал, как в прежнее время таким-то и таким-то святым правили службу.

В предсмертной болезни он часто вспоминал дядю своего схимонаха Феодора. И уже коснеющим языком говорил: «Феодор! Помолись о мне!». Скончался схимонах Леонид (Бочаров) 4 декабря 1853 года.

Среди духовных чад старца Леонида, перешедших потом к его преемнику отцу Макарию, был также иеросхимонах Феодор, в миру Фёдор Кольцов, поступивший в Оптину пустынь в 1834 году118. Он был пострижен в мантию в 1841 году с именем Филарет. С 1849-го — иеромонах. Он весьма предан был старцу Леониду, слово которого для него было свято. Отец Филарет, монах смиренный и внимательный к себе, проходил такое послушание, на котором подобные качества сохранить весьма нелегко: он был сборщиком средств на построение храма. В 1851 году по неизвестным причинам перешел он в Гефсиманский скит при Троице-Сергиевой Лавре, где по желанию митрополита Московского Филарета стал духовником братства. Лет через семь по благословению наместника Лавры архимандрита Антония отец Филарет и еще двое скитян поселились в лесу в келиях, на расстоянии вержения камня друг от друга. Спустя два-три года на месте их отшельничества возник скит Параклит с храмом во имя Святаго Духа и святого Иоанна Предтечи. Братии собралось около тридцати человек. Начальником был назначен отец Филарет. Через четыре года он пожелал возвратиться в Оптину пустынь и там был с любовью принят настоятелем и братией. Скончался он уже схимником с именем Феодот 8 марта 1873 года. Судьба этого монаха, как видим, не совсем обыкновенна, но он и сборщиком, и духовником, и начальником оставался таким же, каким и был при духовном своем отце старце Леониде: смиренным, простым, искренним, нестяжательным монахом.

Глава 10. Соратники и сотаинники старцы Лев и Макарий (Иванов)

Когда в Оптиной пустыни появился, уже как ее насельник, иеромонах Макарий, то, как говорится в житии старца Леонида, здесь стало «четыре духовных столпа, на которых главным образом созидалась и упрочивалась духовная жизнь оптинского братства. И замечательно, что все эти поистине святые мужи были совершенно различных характеров. Но, несмотря на эту разнохарактерность, они жили в таком союзе мира и искреннейшей любви христианской, что каждый из них готов был за другого и душу положить» (это были отцы Моисей, Антоний, Леонид и Макарий)119.

Отцу Макарию было уже 45 лет, многие знали о его опытности и умудренности в духовной жизни и желали стать его духовными чадами. Но в первое время в скиту он жил, как и все братия: ходил к старцу Леониду на вечерние правила, пользовался общей трапезой, старался не выделяться ничем. Отец Леонид не мешал ему смиряться, но вскоре начал привлекать его к письмоводительской работе.

В 1836 году отец Макарий указом Святейшего Синода был назначен духовником обители. Отец Леонид в ноябре 1835 года был перемещен из своей келии на пасеке в самый скит, а в феврале следующего года и в монастырь. Это последовало по распоряжению епархиального начальства для пресечения «беспорядочного» наплыва мирян обоего пола в монашескую келию на соблазн насельникам. Кто писал жалобы на отца Леонида — неважно, однако это были свои братия. Соблазнился и кое-кто из влиятельных мирян. «…Были и такие лица, — говорится в житии старца, — которые смешивали Таинство исповеди с духовным окормлением и потому с негодованием смотрели на то, что народ во множестве стекался к старцу-иноку за духовными советами… Это было тогда не только в Оптиной пустыни, но и во всей Калужской епархии, а может быть, и в целой России, еще новостию. А того, что в древности было в Церкви Христовой, многие не знали»120.

Со стороны Калужского преосвященного Николая не было никакого неудовольствия на отца Леонида, но он желал «устранить поводы к неудовольствию между братиею и прекратить молву, распространившуюся в разных слоях общества, не понимавших духовной деятельности отца Леонида»121.

Старцу запрещено было принимать народ. Он эти перемены воспринимал благодушно. Брал на руки Владимирскую икону Божией Матери и с пением «Достойно есть…» переходил в очередную, назначенную ему келию. Там, устроив иконы, он, как ни в чем не бывало, садился плести пояски и принимать братию. Все случающееся с ним он принимал как от руки Божией.

Что же скитяне? «С сетованием и слезами проводили они его из скита в монастырь, — говорится в житии отца Леонида, — как единодушная семья, у которой отнимали родного отца и руководителя. Не менее прискорбно было приводить в исполнение эти меры и настоятелю обители отцу Моисею и брату его скитоначальнику отцу Антонию, которые, как говорится, поставлены были между двух огней: должны были покориться воле преосвященного и, между тем, понимали, какая от этого должна была последовать нравственная утрата, зная притом невинность старца и его равноангельное житие»122.

Отношение старца Макария к отцу Леониду не изменилось. Он по-прежнему находился у него в послушании, ежедневно приходил к нему, принося свои письма, под которыми они подписывались вместе; спрашивал совета старца по всякому делу. Немало скорбел отец Макарий о тех искушениях, которые доставались на долю отца Леонида. Кроме запрещения принимать мирян, ему не велено было владыкой Николаем носить схиму открыто, как постриженному в нее келейно. В жалобах на отца Леонида (одновременно и на отца Моисея) говорилось, что старчество и вообще скит — вредные для монастыря заведения и что Оптина придет от них в упадок. К сожалению, были среди старшей братии монахи, которым хотелось «разогнать лянидовшину»123. При этом, несмотря на запрещение принимать народ, старец не мог избегнуть этого, хотя бы того и желал иной раз ради уединенной молитвы: люди упорно и в большом количестве проникали к нему… Что было делать!

Однажды отец Моисей увидел толпу народа около келии старца, вошел к нему и сказал: «Отец Леонид! Как же вы принимаете народ? Ведь владыка запретил». «Вместо ответа старец, — говорится в его житии, — отпустил тех, с кем занимался, и велел келейникам своим внести к себе калеку, который в это время лежал у дверей его кельи. Они принесли его… <…> “Вот, — начал старец свою речь, — посмотрите на этого человека. Видите, как у него все члены телесные поражены? Господь наказал его за нераскаянные грехи. Он сделал то и то, и за все это он теперь страдает, он живой в аду. Но ему можно помочь. Господь привел его ко мне для искреннего раскаяния, чтобы я его обличил и наставил. Могу ли я его не принять? Что вы на это скажете?” Слушая отца Леонида и смотря на лежавшего пред ним страдальца, отец игумен содрогнулся. “Но преосвященный, — промолвил он, — грозит послать вас под начал”. — “Ну так что ж? — ответил старец. — Хоть в Сибирь меня пошлите, хоть костер разведите, хоть на огонь меня поставьте, я буду все тот же Леонид! Я к себе никого не зову, а кто ко мне приходит, тех гнать от себя не могу. Особенно в простонародии многие погибают от неразумия и нуждаются в духовной помощи. Как могу презреть их вопиющие душевные нужды?” Отец игумен Моисей ничего не мог на это возразить и молча удалился, представляя старцу жить и действовать, как укажет ему Сам Бог»124.

Улучшению этого трудного положения старца сильно помог митрополит Киевский Филарет (Амфитеатров), бывший Калужский. Он посетил монастырь вместе с владыкой Николаем и оказал почитаемому им старцу явные знаки внимания. Он попросил владыку Николая благословить старца открыто носить схиму, что тот и сделал. Призвав отца Леонида на чаепитие, митрополит посадил его рядом с собой и вел беседу в основном с ним, выказывая ему перед всеми отеческую любовь. Видя это, жаловавшиеся ранее на старца призадумались и, вероятно, поняли свои заблуждения. А в целом митрополит Филарет остался доволен и обителью, и скитом и тепло обошелся с братией.

[107] Житие Оптинского старца иеромонаха Леонида… С. 84.

[108] Житие Оптинского старца иеромонаха Леонида… С. 85.

[109] Цит. по: Житие Оптинского старца иеромонаха Леонида… С. 89–90.

[110] Цит. по: Житие Оптинского старца иеромонаха Леонида… С. 91–92.

[111] Житие Оптинского старца иеромонаха Леонида… С. 93.

[112] Брат о. Павла, оставшийся после кончины родителя главой торгового дела, подвержен был винопитию. О. Павел ездил на родину, пытался образумить брата; из скита писал ему. Одно из писем, писанное уже больным о. Павлом, хранится в ОРРГБ (Ф. 214. Опт. — 371. Л. 371–377); оно полно трагической силы, в него вложил о. Павел множество доводов нравственно-духовного порядка, убедительных слов и просьб, но оно не помогло брату. Старцы Леонид и Макарий помогали о. Павлу советами, а когда он ездил домой, писали ему, между прочим советуя: «В чем можешь, помогай братцу советом стороною, но своим лицом остерегайся действовать: помни нашу слабость и как она удобопреклонна» (Там же. Л. 60).

[113] Цит. по: Житие Оптинского старца иеромонаха Леонида… С. 177–179.

[114] Житие Оптинского старца иеромонаха Леонида… С. 181.

[115] Житие Оптинского старца иеромонаха Леонида… С. 168.

[116] Житие Оптинского старца иеромонаха Леонида… С. 184.

[117] Жизнеописания почивших скитян… С. 420.

[118] Он поступил в Оптину вместе со своим сыном Яковом, который скончался здесь мантийным монахом 18 июня 1855 г. в возрасте 32 лет.

[119] Житие Оптинского старца иеромонаха Леонида… С. 115.

[120] Житие Оптинского старца иеромонаха Леонида… С. 195.

[121] Ераст (Вытропский), иером. Указ. соч. С. 109.

[122] Житие Оптинского старца иеромонаха Леонида… С. 198.

[123] Житие Оптинского старца иеромонаха Леонида… С. 201.

[124] Житие Оптинского старца иеромонаха Леонида… С. 212–213.