Карантин: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Насимов, постепенно накаляясь, начал орать, что наша цель — пройти по реке как можно дальше. Эдакий чемпионский замах. Сошлись на компромиссе: плывем не напрягаясь, но и бурлацких забастовок не устраиваем.

Где-то через полчаса Насимов поднял голову с рюкзака, на котором удобно устроился, оглядел проплывающие мимо берега и с некоторым удивлением сообщил, что они — берега — по его мнению, почему-то движутся совсем не в том направлении. Разобрались быстро. Течение было очень слабым, нашу мелкосидящую лодку встречным ветром даже относило немного назад.

К концу дня, когда на ладонях появились кровавые мозоли от такого легкого, казалось бы, дюралевого весла, я понял, на что себя обрек.

После бешеной шестичасовой гребли, когда лодка рыскала своим округлым носом и все норовила впасть во вращательное движение, потому что силы гребцов были явно неравны, Насимов указал на большую песчаную отмель и прохрипел:

— Остановимся здесь.

Когда догребли до отмели, я не стал кряхтя вылезать из лодки, а просто, наклонившись через борт, булькнул в воду, доходившую до колена. Отлежавшись в прохладной водичке и немного придя в себя, я выполз на берег. Так, наверно, миллионы лет назад первые земноводные, поняв тщету и опасности морской жизни, выползли на сушу, чтобы еще через некоторое время, наконец, встать на две конечности и гордо назваться человеками.

Встать на две конечности у меня не получилось. Земля уходила почему-то куда-то вбок. Передвигаться на четырех точках, я посчитал ниже своего достоинства. Поэтому я остался на самой кромке берегового уреза и даже задремал от усталости. Очнулся тогда, когда почувствовал, что меня, крепко взяв за ноги, волокут куда-то. Потом меня без особых церемоний запихнули в спальный мешок, слегка пхнули ногой и сурово сказали Насимовским голосом:

— Кормить не буду. Не за что.

На следующий день я проснулся довольно поздно. Все тело, особенно плечи, ломило невыносимо. И даже слегка поташнивало. Насимов, сидя напротив, меланхолично жевал огурец и поглядывал на меня сложным взглядом. В нем была и жалость, и злость, и, возможно, мысль: а не прирезать ли доходягу, чтобы не мучился и не был обузой для чемпиона.

Окончательно я пришел в себя к полудню. Несмотря на это, во второй день мы прошли столько же, сколько и в первый. Река в этих местах, вяло ворочаясь в густом сплетении тугаев, делает немыслимые повороты. В этот раз мы прошли участок, где ветер нам способствовал. Грести почти не пришлось. Притом русло реки несколько сузилось и порой мы почти летели. Со скоростью хорошего пешехода.

Не обошлось без мистики. Удочки, прихваченные Насимовым, болтались на корме, а голые крючки попросту полоскались в воде. То, что на крючках не было даже запаха приманки, могу поклясться. Каково же было наше изумление, когда, выволакивая лодку на берег для очередного привала, заодно выволокли красивую и капризную рыбу чехонь граммов на триста живого веса.

В этот день мы уже натурально разбили палатку. И покуда Насимов обустраивал на скорую руку лагерь, я принялся варить уху. Мы предусмотрели почти все и снарядились в поход так, словно от этого зависело, выживем или нет. У нас было все, что может потребоваться путешественнику. Сверх того, мы придумали одну хитрую штуку, очень облегчившую и даже украсившую наше путешествие: вдоль обоих бортов лодки свисали веревки, которыми была обвязана дюжина арбузов.

Но мы забыли взять ложки. Это к вопросу о том, что мы предусмотрели почти все. Уху ели кружками. А, поскольку воздух кишел комарами, это оказалось даже удобно. Зачерпываешь кружкой пахучей горячей ухи и убегаешь от костра на конец песчаной косы, где прохладный ночной ветер относит комаров. И там, обжигаясь от жадности, прихлебываешь из кружки, заедая варево хлебом, тоже прихваченным у костра.

В тесной палатке долго охотимся за случайно залетевшими комарами. Потом забираемся в спальники — вечером на реке даже в жарком и сухом июле прохладно.

Какая рыбалка была на следующее утро! Рыба, как взбесилась. За полчаса мы натаскали с десяток карасей, несколько чехоней, красноперок и жереха. Кстати, жереха одновременно с красноперкой на удочку с двумя поводками взял я — жалкий дилетант от рыбалки — на хлебный мякиш. После чего, Насимов в раздражении заявил, что поймать чехонь на голое железо и жереха на хлеб может только такой бездарный и неумелый рыболов вроде меня, для которого нет никаких правил. И что все мои достижения на рыбацком поприще — плод недоразумения. После чего он зашвырнул жереха в садок, буркнув, что у него — жереха — на морде написано, что он сумасшедший, иначе и не кинулся бы на хлеб.

Вдруг он хищно изогнулся и на цыпочках стал подкрадываться к своим удочкам. Поплавок одной из них дернулся и вдруг непостижимо быстро исчез с поверхности. Он резко подсек, удилище изогнулось дугой — на крючке сидело что-то очень серьезное. Это я понял по лихорадочным Витькиным движениям.

После некоторой борьбы он выволок на берег гладкую грязно-серую дубинку с узорчатыми разводьями по бокам. Дубинка хищно разевала пасть, утыканную острыми зубами. Это был змееголов килограмма на полтора. Насимов, с трудом выдрав у него из пасти крючок, плюнул и перешел рыбачить метров на десять в сторону.

Змееголов долго скакал по берегу. И утихомирился только минут через десять. Но, когда я, идя за наживкой, мимоходом тронул его ногой, он снова принялся выделывать фортеля. Минут через сорок, когда клев окончательно сошел на нет, мы, смотав удочки, собрались уходить. Витька ухватил рыбину за хвост и отшвырнул змееголова в воду. Тот немного полежал на поверхности пузом вверх. Потом вдруг шевельнулся, вяло перевернулся и неожиданно ушел на глубину.

— Во, живучая скотина! — восхитился Насимов.

В полдень мы отплыли.

А на следующий день устроили себе выходной. Натянули на песчаном берегу тент так, чтобы продувало ветром. Но долго находиться в его тени не смогли. Поэтому залегли в мелкой, хорошо прогретой солнцем, лагуне, выставив из воды только головы. Потом мне в голову пришла мысль, что неплохо было бы заиметь загар на той части тела, которую даже на пляже солнцу, как правило, не подставляют. Насимов тут же последовал моему примеру. Теперь над водой торчали головы и задницы.

Мы лежали в воде и только что не хрюкали от удовольствия. Насимов даже сказал, что, не разделяя вполне свинского образа жизни, тем не менее, понимает хрюшек.

Время от времени мы выползали на песок, чтобы согреться. В один из таких моментов из-за поворота вылетела лодка. Это был катамаран, собранный из двух старых байдарок. Он шел под парусом. Наш неуклюжий ковчег даже сравниться не мог с ним в скорости, маневренности и легкости хода.

Лодка быстро промчалась мимо. Когда она поравнялась с нашей стоянкой, кто-то с нее помахал нам рукой. Я помахал в ответ. А Насимов только завистливо пялился на парус. Катамаран быстро скрылся с глаз за другим поворотом, романтично мелькнув на прощание при смене галса белым треугольником паруса.

— В следующий раз сделаю себе такую же. Еще и с мотором, — сказал Насимов, сплевывая на песок. — Ни один фраер не угонится.

Остаток дня он провел в пресквернейшем настроении. Тем более, что к вечеру обнаружилось, что мы сожгли себе кожу на тех самых местах. Смазывать их маслом было стыдно. Сидеть и лежать на спине — больно. Насимов лежал на животе и хамил, в том смысле, что никому кроме меня не могла придти в голову такая идиотская и подлая мысль: подставлять для загара собственный зад, тем более, что этим загаром ни перед кем не похвастаешься. И что он дает себе зарок, впредь не поддаваться на подобные провокации. То, что я, так же лежа на животе, с аппетитом уминаю арбуз, не обращая внимания на его брюзжание, окончательно отравляло ему жизнь.

Наше плавание закончилось неожиданно. Мы вдруг поняли, что нам надоела река, что жара напрягает. Поняли мы это ввиду насосной станции, которая стояла на берегу, как стадо слонов на водопое, одновременно опустив в воду все свои трубы-хоботы.

На станции мы познакомились с ее персоналом — двумя пожилыми дядьками. Встретили они нас поначалу не так, чтобы очень. Но, когда я приготовил им фирменное блюдо под романтическим названием "седло судака в собственном соку", а Насимов выставил на стол фляжку с семидесятиградусной настойкой, они прониклись к нам если не любовью, то сочувствием.

После ужина, когда стемнело, механик — дядя Володя — позвал нас на ночной лов. Попросту говоря, на браконьерский промысел. Ниже станции у него стояло с десяток донок. Он насаживал на крючки наживку и, раскрутив свинцовый кругляш грузила, далеко забрасывал леску.

Улов был богатый. Судаки, пара хороших усачей, жерехи. Половину улова он подарил нам. А спали мы в эту последнюю ночь на реке в вагончике с кондиционером, Королям и миллионерам такое и не снилось.