Песенка Савояра: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тогда старик приоткрыл дверь и вернулся к столу. Он сидел, посасывая трубку, хмуро наблюдая за хорем. Студеный пар пошел клубами от двери, докатился до стены, поднялся к окну, и хорь, глубоко втянув в себя запахи леса, бесшумно спрыгнул на пол. Он пересек комнату крадущейся походкой, словно его выслеживали. У порога остановился и через плечо покосился на старика. Чуждо, с подозрительностью впились в человека холодные зрачки. Прижимаясь к доскам, хорь переполз через порог, распластался под дверью и исчез.

Старик вышел на крыльцо. Зажав зубами потухшую трубку, он смотрел, как уходит зверь. Мокрый снег залеплял маленький синий след. У края поляны хорь легко взмахнул на сугроб, слился с кустарником, и оттуда с тревожным криком поднялись птицы.

Старик вернулся в комнату, присел у печки и долго, не шевелясь, глядел на огонь, слушая, как вокруг дома гудит лес.

РАССКАЗ ПЕЧАЛЬНЫЙ

Я — белка. Меня не так давно привезли из лесу в город, но я уже все знаю тут, ко всему привыкла и чувствую себя чудесно. Только в клетке мне надоедает. Я согласна жить в клетке, ночевать в ней удобно: у меня там гнездо из лесного моха, и по разным уголкам на всякий случай припрятано кое-что вкусное. Правда, я всегда забываю, где прячу, но это неважно. Лучше, когда дверцу не запирают и можно побегать по комнате. Впрочем, если и запирают — не страшно! Все равно скоро откроют. Им без меня скучно.

А мне никогда не скучно. Мне — чудесно. Если бы я умела петь, как птицы у нас в лесу, я бы целый день пела. Я и пою, только про себя. Я очень хорошо знаю птичьи мелодии. Говорят, будто белки заботливы. В лесу это, может быть, и верно, но не в городе. Вот у меня в голове никаких забот!

Со мной любят играть. Например, дают мне грецкий орех. Что по сравнению с грецким орехом всякая лесная мелочь — еловые семечки или простой орех! Грецким орехом наешься как следует. Правда, у него толстая скорлупа. Проточить в нем щель — долгая история. Мне подставляют ладони, я сажусь на них и принимаюсь грызть орех. И вот, придерживая меня за ноги, они начинают наклонять меня вбок, все ниже, ниже и переворачивают так, что я повисаю вниз головой. Я продолжаю грызть. Они думают, будто я так увлеклась, что ничего не замечаю, и они смеются. Пусть смеются! Я и сама смеюсь про себя. Я люблю, когда весело. Им весело, и мне весело. Мне так хорошо!

Когда я играю сама, они на меня смотрят. В комнате есть старая ширма, обтянутая материей, зеленой, как листья у нас в лесу. За эту материю очень удобно цепляться. Я подбегаю, взлетаю вверх и начинаю носиться по ширме боком. Именно боком — вправо, влево, вправо, влево. Особенно интересно, если ширму сдвинут, и она становится похожей на древесный ствол. Тогда — снизу вверх и сверху вниз — я опоясываю ее винтом. Они удивляются, почему я по ширме бегаю боком. Они не знают, что это я как будто бы спасаюсь от моего лесного врага — совы. Если бы я помчалась по дереву прямо вверх, сова схватила бы меня. А винтом — куда ей угнаться за мной на своих неуклюжих крыльях! Пока она кружит, я уже наверху, в густой листве, и — раз! — меня на этом дереве нет как нет, и она потеряла меня из виду. Насколько в комнате лучше, чем в лесу! Здесь нет совы и некого бояться!

Еще они не дают мне грызть книги. Стоит оказаться на шкафу и приняться за корешок книги, как снизу кричат: «Ты, такая-сякая, не смей!» Я не обращаю внимания. Тогда они стучат по шкафу. Я перестаю и выглядываю оттуда: что им надо? И вспоминаю: «Ах да, нельзя грызть книги!» Но я страшно забывчива и грызу опять, и опять они кричат и стучат. Тогда я спускаюсь на полку и лезу туда, где за книгами меня не видно. Здесь пыльно, и я чихаю, но зато они успокаиваются, и мне никто не мешает. Если бы они только знали, что от многих книг остались уже одни корешки! От бумажной трухи здесь так мягко, что иногда приятно бывает полежать и даже поспать. Славно спать, когда знаешь, что тебе не грозят никакие опасности!

Здесь даже звери ко мне хорошо относятся. Как-то раз я гуляла по комнате. У меня не было настроения грызть книги, и, наверное, они это заметили, потому что меня оставили одну. Мне захотелось полетать. Я умею чудесно летать. В воздухе меня поддерживает мой пышный хвост. Перелететь через всю комнату, со шкафа на ширму, — одно только наслаждение. Я оттолкнулась лапами от шкафа, полетела и вцепилась в ширму. Взбежала наверх, оттолкнулась, полетела, приземлилась на стол и даже проехалась по нему с размаху. Что-то упало на пол и разбилось; я долго смотрела, но не разобрала, что именно. Не все ли равно! Как мне хорошо! Мне удивительно хорошо! Мне лучше всех!

Потом я покапала на стол. Они не велят капать на стол, но что же мне — выбирать, куда капать? Где сижу, там и капаю. Я собиралась теперь перелететь на кресло, вдруг, смотрю, из-под кресла кто-то выходит. Какая-то особа, очень похожая на меня, но с острым носом. Такого же роста, как я, только не рыжая, а серая. И хвост у нее — это меня сразу поразило — голый, как прутик. Я перелетела на кресло, а она испугалась и юркнула под него. Через секунду она высунулась, а я вниз головой спустилась по креслу, и мы понюхались. Странно! У нас в лесу кроты, ежи, кто угодно — даже совы, — имеют свой собственный запах. От этой особы пахло, как от старой диванной подушки… И все-таки она мне понравилась. Она отнеслась ко мне дружески. Как здесь спокойно жить!

Потом случилась та история… Меня выпустили из клетки. Я побежала по комнате, смотрю — открыта дверь в коридор. Я выглянула. Темно и пусто. Я вышла. В конце коридора была отворена еще какая-то дверь. Я добежала до нее. Дальше вниз вели большие каменные ступени. Я соскочила с одной, с другой, с третьей… И вот в самом низу оказалась еще дверь, а за ней — улица, та самая, которую я видела в окно. За улицей, должно быть, начинается лес!

Не помню, как я очутилась на мостовой. Меня поразил грохот, рев, звонки, машины мчались прямо на меня, я металась из стороны в сторону. Ужас охватил меня, и мысль о том, что, если бежать вдоль улицы, я попаду в лес, вдруг ударила мне в голову. Я хочу в лес! Я хочу взлететь по стволу, а не по ширме и спрятаться в настоящей листве! Пусть молния опять ударит в дерево с моим дуплом! Пускай будет сова, — только бы в лес!

Я скакала по белой полоске, по самой середине мостовой. На тротуарах с обеих сторон что-то кричали, смеялись, указывали на меня, а я мчалась что было духу прямо, только прямо, никуда не сворачивая…

На площади белая полоска пропала. Я выскочила на середину и оглянулась. Тут начиналось много улиц, и я не могла сообразить, которая ведет к лесу. Я бросилась наобум, но мне навстречу, ревя, пуская удушливый дым, ринулась лавина черных колес. Я метнулась к тротуару. Здесь стояла машина, и я спряталась под нее. В одну секунду десятки ног окружили машину. Из-под какого бы колеса я ни выглядывала, всюду стояли ноги, и я слышала голоса и смех. Почему они смеялись? Не понимаю, почему они смеялись? Потом ко мне протянулись руки. Одна схватила меня, я изо всех сил укусила ее, но она меня не отпустила…

Теперь я опять дома. Хотя это другой дом и здесь нет ширмы, какая разница? Снова я отдыхаю на книжной полке, с той стороны, где мягко от бумажной трухи. Если в комнате никого нет, из-под кресла появляется моя знакомая, не та знакомая, а новая, с таким же голым хвостом. Она заходит в клетку и забирает мой сахар. Пусть забирает. Мне не жалко. Я ничего больше не прячу. Я рада, что не добежала тогда до леса. Мне так хорошо здесь жить! Немногим выпадает такая удача. Правда, мне чудесно. Мне, правда… Все равно. Мне лучше всех на свете…

ФИТИЛЬ

Кошка вывела котят в темном подполе избы. Они вылезали через продушины, играли на солнце, однако люди могли смотреть на них только издали. Малейший шорох — и вся тройка скрывалась в своем логове.

На зиму хозяева забивали продухи в фундаменте, чтобы от дождей и снега под избой не заводилась сырость. Стояла осень, хозяйская дочь с детьми собралась домой она жила в городе. Перед отъездом пробовали выловить котят, но безуспешно. И городские отбыли, прихватив с собой кошку, уверенные, что без матери котята выйдут сами.

А котята, осиротев, стали еще осторожнее. Старики хозяева не кормили их. Кое-кто из соседей подливал молока в консервную банку. Видели, как появляются котята, озираясь, принюхиваясь, и как лакают, настороженные, готовые мгновенно исчезнуть.

Зачастили дожди, пора было заканчивать подготовку к зиме, а один ход под избой все не могли законопатить. На котят началась облава. Выманивая их, ставили еду, сторожили у лаза. Мерзли, чертыхались, кляли безмозглое зверье, но продолжали охоту, и двоих удалось поймать.

Оставался последний, самый дикий. До сих пор никто не слышал его, теперь он начал кричать. Сутки напролет, с редкими перерывами, неслось из-под избы пронзительное мяуканье. Иногда он высовывался — и его голос слушала вся улица.

Не только ребятишки — взрослые занятые люди заговорили о котенке. Он досаждал своими воплями, а ни вытащить его, ни заставить замолчать было невозможно. Замуровать живую душу ни у кого не поднималась рука. И многие считали, что делать ничего не надо. Котенок порченый, никакая сила его к людям не пригонит, а холод и одиночество обязательно скоро доконают.

Я жила по соседству. Если удавалось зимой вырваться из города, чтобы поработать в тишине, я уезжала в Листвянку и поселялась у Шлыковых. У них имелась свободная комната, «парадная». Обычно она стояла пустая и в ней гремел репродуктор. Но если выключить радио, «парадная» хороша была для работы. Хороша, пока рядом не объявился тот оголтелый кот. Окна «парадной» выходили в сторону дома, под которым он жил.

Пришлось мне обойти соседей, просить, чтобы с завтрашнего дня его никто не кормил.

Котенок весь день орал до хрипоты, однако уговор соблюдался. Но вечером, когда я шла из кино, вышмыгнула прямо на меня из калитки согбенная старушечья фигурка. Я узнала нашу, шлыковскую бабку.

— Вы чего туда? — спросила я, разглядев у нее в руке пустую банку.