Сад: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Андрей Петрович Карапетян (24.09.1950 г. р.) — художник-график; поэт, прозаик. Лауреат премии всероссийского форума фантастов «Странник» за иллюстрации к повести Михаила Успенского «Там, где нас нет».

Родился в семье врача и ссыльного инженера-кораблестроителя из Ленинграда. Живет в Санкт-Петербурге. По образованию инженер-конструктор. Работает главным инженером проектов во ВНИИМЕТМАШе — старейшем российском проектно-конструкторском институте.

В конце восьмидесятых годов начали появляться графические работы А. К. на страницах питерской «самиздатовской» прессы. В это же время создаются первые циклы иллюстраций к произведениям братьев Стругацких. Участник семинара Б. Н. Стругацкого, куда вначале пришел как писатель. С1991 г. его рассказы и стихи публиковались в журналах и альманахах. С1989 г. по сей день в петербургских и московских издательствах выходят книги с иллюстрациями А. К.

Участник художественных выставок, в частности, в музеях Ф. М. Достоевского, «Современная литература — ХХ век» (Санкт-Петербург); музее М. А. Булгакова (Москва); в рамках всероссийского форума фантастов «Странник» «Самые фантастические художники».

Создал иллюстрации к «Божественной комедии» Данте, «Властелину колец» Р. Толкиена, произведениям Ф. Достоевского, М. Булгакова, Н. Гоголя, К. Бликсен, братьев Стругацких и др.

Рассказ «Сад» был выбран Б. Н. Стругацким для чтения на одном из его семинаров.

Фляга, что стояла у сарая, была пуста. Тим почесал пальцем подбородок, пропел: «Па-ра-ра-ам…» Жарко было, чёрт, неохота было до смерти идти домой за кружкой воды. «Ведь хотел же провести питьевую воду по всему саду, ведь хотел! Да лень-матушка впереди нас успела!» — обозлился Тим. Он покачал ещё флягу и свистнул киберу-инструментальщику: бог с ним, расплещет половину — чего-нибудь да принесёт. Подошедший неторопливо кибер выслушал, мигнул рассудительно оранжевым глазом и потопал по тропинке, аккуратно переставляя решётчатые никелированные лапы. Насекомые крутились возле цилиндрического корпуса в медных пуговках и воронёных щитках, солнце било сквозь листву во все дыры, какие только были в саду, и под лапами кибера чиркали и похрустывали мелкие камушки. Сад пропадал в пятнах и солнечных зайчиках, туда же сгинул вскорости кибер, изредка лишь искрились его сочленения сквозь опущенные ветви крыжовника.

Тим присел на ящик, ещё раз, только вполголоса, пропел: «Па-ра-рам-па-пам…» — пить хочется.

Над сараем скандально заверещала птица. Тонко и нежно запел комар — и пропал. Сад давно отцвёл — гуденья пчёл не слышно теперь. Сейчас зудят, повиснув, мухи, да ноют узкие краснопёрые жуки и суетливые мелкие осы. А пчёлы пропали куда-то. «Вообще-то сейчас, — мыслит Тим лениво и безотносительно, — акации цветут по краю, мда-с…»

Так он и не нашёл места, где жили пчёлы, хотя и пытался найти. Просто ради любопытства, из голого, честно говоря, упрямства, — искал и не нашёл. А ведь сад до последнего кустика сам посадил, вдоль и поперёк его знает, казалось бы… А, вот выходит, — не знает вовсе. Так что ли?

Мелькнув, села на ствол яблони синица, побежала вверх по коре, а в ветвях закопошилась другая и вдруг пропиликала свою торопливую мелодию. Ствол яблони выгнут, ветви распущены — насмешливое дерево, эвон — отмахивается листиками… Вторая синица побежала вслед за первой, и тоже — жёлто-голубая, в чёрной купальной шапочке. Мельтешит листва, солнце бьёт вспышками, и жарко. Птиц уже не видно, повторилась только песенка, да и пропала в свистах и чириканье. А вот — слышь! — быстро-быстро протикали ходики, и раз — зажужжала и щёлкнула пружинка — тоже ведь птица, гляди! Мудрёная какая птаха, надо ж!

Вот так, вот так… Па-ра-рам… Осталось Тиму только сухие листья сжечь, да прорыхлить кое-где, вот и вся работа на сегодня. Сощурился он на листву, улыбнулся и почесал подбородок. Сегодня утром, только проснулся, — как вдруг и решил: всё! Хватит! Он, Тим, летит на Землю. Он просто-напросто лезет в свою ракету — и летит обратно на Землю. И — всё! И — полный порядок!

Тим сморщился и дёрнул шеей. Что-то шевельнулось у него за воротом. Хлопнул себя по загривку: фу, дьявол! — ветка, и на ней два выпуклых листика в пыли. Сад зашумел, придвинулся к нему.

«Смеётся, — убеждённо подумал Тим. — Издевается».

Но Тим не злился — он ведь уезжал, это было абсолютно ясно, и поэтому он не злился.

Облегчение, во-первых, — вот что было у него в душе, а, во-вторых, некоторая расстроенность в мыслях и поступках, некоторая растерянность даже. Он ничего не сказал ещё вслух, — ну, и с другой стороны, а чего он, собственно, должен что-то ещё говорить: захотел — и улетел! Сам себе хозяин.

«Моё дело! — подумал он. — Сколько можно?»

Ветка, которую он поймал за шиворотом, качалась теперь сбоку и вопросительно посматривала на него, два листа дрожали лодочками и останавливались, и начинали вновь покачиваться.

«Сугубо моё дело!» — ещё раз повторил он про себя.

На тропинке показался, наконец, инструментальщик, искрились его лапы сквозь траву и кустарник, и моталась кружка в носовом манипуляторе, щедро расплёскивая воду.

— Горе ты моё! — высказал ему Тим свои чувства, а кибер дал два зуммера и, дёрнувшись, вытянул манипулятор — пей на здоровье, дорогой! Тим поднял брови, вздохнул умудрённо — ну, что ты с ним сделаешь! — и принял кружку. Много пить вредно, и рубашка взмокнет, — так что всё к лучшему, будь здоров, механизм! И выплеснул себе в рот то, что болталось в эмалированной облупленной посудине.

Копилось у Тима в душе весь день, с самого утра копилось невнятное огорчение, так что приходилось ему иной раз выдыхать, освобождаясь от него, — но помогало слабо. Жалко было бросать всё, сад уж больно хорош вымахал! А бросать надо — иначе на веки вечные застрянешь тут, говорить разучишься! Нельзя же, понимаешь, всю жизнь за одним садом глядеть, ну, — в самом деле! Тем более что сад да-авным давно не нуждается в этом: программа отлажена, киберы дело знают, всё аккуратненько, всё — в равновесии. Ну, чего мне здесь сидеть? «Нечего! — вслух сказал он. И повторил: — Абсолютно нечего!»

Над неподвижным инструментальщиком суетились осы и мухи — мелочь всякая. «Прямо, как мёдом намазан!» — думалось Тиму по жаре и лени. Ещё одно довольно-таки странное обстоятельство, загадка, можно сказать, природы, не поддающаяся объяснению. Ну чего вся эта шелупонь мизерная толчётся над киберами? Хотя, конечно, могут быть какие-то волны электромагнитные там… высокочастотные всякие, скажем, излучения, малых, предположим, амплитуд. Впрочем, — чепуха! Наверняка, нагреваются на солнце машины, а те и лезут на тепло… Да: наверное…

Тим отмахнулся от давешней ветки, которая уж вовсе подлезла целоваться, — ветка шарахнулась, и сухонький серый кузнечик прошуршал в воздухе. И вновь заверещали, запиликали птицы, кубарем покатилось за воздушной волной солнечное и лиственное месиво, и вновь забрался под рубаху, под мышки тёплый воздух.

А кузнечик — вот он, сидит на брючине, кривых очертаний тень качается, и то накроет его, то отскочит, и кузнечик поползает, пошевелит лапками, озарённый и прозрачный, и тускло заблестят его выпученные слепые глаза. «Вот механика, мама родная! — думалось Тиму. — Прозрачные, прям, коленки! Вот это — механика! Вот это я уважаю — какое чудо, а!» Тим покачал головой: «Ай-я-я-й… А этот остолоп латунный? Это же — глядеть невозможно, какой остолоп! Дурной, прост-таки, тон какой-то, ей-богу! Так бы вот научиться собирать, ёлки-палки! Тоже мне — создание ума человеческого!»

— Паш-шёл! — махнул Тим на кузнечика, и тот фыркнул, отлетел, и Тим разглядел, как в кружеве лежалых гнилых листьев семенит часовым механизмом паук-сенокосец, и ещё раз покачал головой: «Механика!..»

Наконец он собрался духом и встал — хорошо было сидеть в тени, рассиделся, понимаешь, разнежился!.. Кружку вложил обратно в манипулятор инструментальщику и вздохнул: