Гибель «Венеции». Детективная повесть начала XX века: читать начало книги онлайн

Ровно в два пополуночи раздался громовой стук в дверь его комнаты, и зычный бас городового Бурцева возвестил:

– Венеция горит, господин титулярный советник!

Тут надо уточнить: горел не итальянский город Венеция, который, как всем известно из упомянутого уже журнала «Нива», стоит на воде, и тушить его было бы, очевидно, нехитрым делом, а монополька «Венеция», что на Рыночной улице, за базаром. Венецианского в том кабаке только и было, что два белых лебедя, нарисованных на вывеске, да и то весьма сомнительно, что птицы эти обретались в Италии – мало ли где еще они водятся.

А так – бревенчатый сруб, окна маленькие, вечно накурено – дым коромыслом, а знаменито заведение музыкой, тоже не итальянской. Каждый день играл и пел в нем цыган Паша Милевский, так он представлялся гостям. Игра его на гитаре была виртуозной, а пение отличалось душевностью.

Исполнялись цыганские и русские народные песни. Не было вечера, чтобы подгулявшие посетители не просили его несколько раз спеть «Ту балвал», «Сено ворошил», «Ах, зачем эта ночь» или «Сухой бы корочкой питалась…». Детишки толпились на деревянном тротуаре, а прохожие замедляли шаг, заслышав зычный Пашин баритон.

Милевский отбился от проходившего табора лет пять назад, пришел к хозяину «Венеции» татарину Бамуту и предложил свои услуги музыканта. Кабатчик денег ему не платил, только кормил. Паша жил тем, что давали ему посетители, впрочем, ему хватало, а монопольщик быстро смекнул, какая удача ему привалила: на цыгана ходили, как на концерт, и пили, расчувствовавшись, немерено. Пашу даже хотели переманить конкуренты, но тот был верен человеку, давшему ему кров и пищу в тяжкую годину.

Быстро натянув на себя мундир, Коля Ордынцев (мы уж так его будем величать – он еще молодой человек, двадцать три года, а Николаем Арефьевичем предоставим его звать начальству и просителям), стремглав помчался вслед за городовым в сторону рынка, где стоял уже сильный запах горелого добра.

– Здравия желаю, Тимофей Яковлевич! Ну что тут? – спросил он, запыхавшись от бега, у пожилого брандмейстера, руководящего тушением пожара.

– Да что… Не пустили мы огонь дальше, а здесь все погорело. Смотрите-ка Николай, тут по вашей части. Очаг пожара – снаружи. Это точно, вот, с того угла началось, а может, с другого. Выйти никто не смог, так и нашли всех у дверей, ломились, ан не вышло. Окна чай, узкие, а дверь, очевидно, задраили снаружи, пес его знает как, да только ясно мне, – злодейство это. Сгоревших – семь человек, там и Паша, и Бамут, и еще люди, да их и узнать-то непросто. Вот неладное дело какое!

Пока Ордынцев протоколировал происшествие, подъехало начальство, полицейское и городское. Небрежно козырнув, полицмейстер, коллежский советник Дионисий Иванович Ждан-Пушкин мрачно осмотрел тлеющие угли.

Городской голова Николай Матвеевич Жуков не менее угрюмо посматривал на Иванова. Думал он думы горькие, что вот мол, давно в Саратове хотят от него избавиться, а тут уже второе нехорошее происшествие за четыре дня, и теперь уж спросят – а куда ты смотришь, а, городской ты голова? И никому нет дела, что не может городничий всегда и везде все видеть, где какой кабак загорится, а где приказчик загуляет. Им только оказию дай – и полетит головушка буйная в бурьяны пыльные придорожные. Должность-то выборная, конечно, но так уж повелось, что дружить с губернатором нужно, необходимо просто, иначе не усидишь долго. А не хочется в отставку, ой, не хочется!

Подозвав пальчиком к себе поближе Ждан-Пушкина, он мрачно зашипел на ухо ему нечто такое, отчего лицо последнего приобрело еще большую озабоченность. Вроде и не подчиняется полицмейстер городскому голове, а тоже ладить надо… Поманил тот мизинчиком к себе Ордынцева, и тоже стал ему нашептывать. Каким-то внутренним чутьем Ждан-Пушкин понял, что другим, не таким, как городничий с ним, тоном надлежит разговаривать ему с подчиненным.

– Ты, голубчик, Коленька, не подведи уж, меня, старого. Давай, утречком сядем, потолкуем, что тут делать. Два у нас казуса вышло, так давай-ка хоть один разгребем с тобой, ты ученый, прогрессивный, в столицах бывал, не то, что мы тут, в медвежьем краю.

– Так точно, господин коллежский советник! А ложиться спать я уже не буду, – Коля ткнул пальцем в сторону Волги, где уже занимался бледно-розовый рассвет.

– Вот и молодца! А я все-таки пойду, по-стариковски подремлю часик-другой. Ты давай, пока один покумекай! А я приду, и вместе еще подумаем.

– Есть, господин коллежский советник! – браво ответил Ордынцев, еще не ведая, удастся ли ему утешить старика своими логическими построениями. Конечно, хотелось бы. Если полетят головы, то и ему несдобровать, хотя, по правде, ему терять особенно нечего, не то, что господам Жукову и Ждан-Пушкину.

То, что произошло утром, картину запутало еще более. Приехали из Рыбного двое мужиков, и привезли утопленника, прибившегося к берегу. На ноге – обрывок веревки, остатки одежды довольно безликие.

Рыбнинские требовали компенсации своих издержек на перевоз тела, подробно и со смаком описывая, какие неудобства испытали, проделав путь с таким ужасным грузом, впрочем, вопрос решили довольно быстро, и рыбаки удалились, чтобы частично пропить полученные деньги.

Пропавшим числился только Филиппов – послали за его родителями. То, что произошло далее, было настолько кошмарным, что сознание Ордынцева просто отказывалось воспринимать события: на него нашло какое-то отупение, видимо, как защитная реакция психики.

Старики рыдали взахлеб, узнав в утопленнике сына, и ничто не могло ни утешить, ни хотя бы умерить их скорбь. Сам Коля не испытал еще по младости лет больших горестей, но его глубоко тронули переживания пожилых родителей, потерявших свою опору в старости, и вообще весь смысл своих жизней. Не в силах более слышать их плача, он вышел из помещения морга.

Ему еще предстояла неприятная обязанность объяснять Филипповым необходимость медицинского вскрытия тела их сына. Однако на удивление старики согласились сразу, и более того, сказали, что сына, скорее всего, убили, и они желают, чтобы злодей непременно понес наказание.

Может, хоть эта мысль поддержит их, подумал Николай, и, пользуясь моментом, как бы между прочим, спросил Константина Ивановича, не подозревает ли он кого-то конкретно. Отец покойного стушевался вначале, а затем, с какой-то безнадежной решимостью произнес: «Его рук это дело, злодея. Триандофилов, паук, сыночка нашего сгубил!»

От дальнейших комментариев, однако, воздержался, и вообще говорить перестал, вновь предавшись своему горю.

Из морга городской больницы, выстроенной, кстати, тем же Злобиным, титулярный советник отправился в управление, и, к своему удивлению, застал там самого полицмейстера. Вытянувшись в струнку, он доложил:

– Господин коллежский советник! Статский советник Ордынцев прибыл из городского морга, где производил опознание трупа!

– Коленька, давай без церемоний, называй меня просто Дионисием Ивановичем, мы сейчас с тобою будем о серьезных делах говорить. Так что, давай-ка простыми словами и поподробнее, что видел, что слышал, что говорят и прочее…

– Госпо… простите, Дионисий Иванович, даже не знаю, с чего начать. Утопленник – искомый нами приказчик Филиппов. Так что не исчез он, и не испарился. На первый вопрос мы ответ с Вами получили, но вот как он в Волге оказался? Ну да ладно, мы отложим это дело на потом.

– Ты давай, по науке, чему там вас в университетах учат, покажи, как ты соображать умеешь. А уж я в долгу не останусь, верь Коля мне, я человек слова.

– Так вот, Дионисий Иванович, о «Венеции». Установили следующее: смертоубийство содеяно умышленно, погибли семь человек, среди них:

– Бамут, хозяин питейного заведения, татарин;