– Лукавый он… – заметила Маремьяна Власьевна и сейчас же пожалела, что не сдержала своего бабьего языка.
Поршнев только посмотрел на жену и замолчал. Он всегда как-то нехорошо молчал. Было очевидно, что он догадался относительно болтовни старика Огибенин а.
Перед отъездом Поршнев точно отмяк. Он купил на базаре два платка и подарил их жене и дочери.
– Ничего, как бог… – заметил он вскользь, когда у Маремьяны Власьевны показались на глазах непрошеные слезы. – Все от бога…
Ей так много хотелось сказать ему, чтобы отошло наболевшее сердце, но говорить было трудно. Ему было жаль жени и тоже хотелось сказать много, а ничего не сказалось.
– Ты на меня не сердись, – проговорил Поршнев, когда уже лошади были заложены. – Мало ли что бывает…
Она (молчала.
– Знаешь, Маремьяна, – прибавил он неожиданно для самого себя. – Как это тебе сказать… Одним словом, выходит в том роде, как будто я боюсь Катаева… И не то, что боюсь, а вот он посмотрит на меня – и конец тому делу. Точно вот я весь чужой делаюсь… И даже не люблю я его, очень даже не люблю, а не могу.
– Кругом он окрутил тебя, Гаврила Семеныч…
Поршнев не обиделся, а только молча обнял жену и тряхнул головой. Она хотела провожать его до базара, но он ее остановил.
– Не к чему… Оставь!
Она не понимала, как ему тяжело было уезжать. Но его неудержимо тянула какая-то неведомая сила к «Змеевику».
На другой день Маремьяна Власьевна узнала, что муж набрал на базаре в долг разного товара полную телегу. Этого она уже никак не могла понять. Деньги у него были, и должаться не было смысла.
Привезенный Поршневым динамит мало помог делу. Змеевик не поддавался. Приходилось добывать его ломом и кайлами. В результате месячной работы получилось едва несколько золотников.
– Ничего, привесимся к делу, – утешал Катаев. – Уж очень даже любопытно… Вот ежели бы бегуны поставить…
– А деньги где? Бегуны на худой конец стоят тыщи три-четыре…
У Катаева в голове вечно сидели всевозможные замыслы, и только не хватало денег, чтобы производить их в исполнение.
Время шло, и жизнь на «Змеевике» изо дня в день тянулась без всякого разнообразия, как и на других промыслах, с той разницей, что он был совсем в стороне, и никто посторонний не заглядывал в эту глушь. Впрочем), раз неожиданно приехал гуртовщик Гусев.
– Был в Теребинске, наслышался чудес про вашу жилу и нарочно приехал поглядеть на оказию, – объяснял он, – Сказывают, вы золото-то прямо руками берете…
– Вот, вот, в самый раз руками, – поддакивал Катаев. – Не хочешь ли поучиться? А то и нас поучишь… Ты ведь не даром всю жизнь по промыслам маячишь и всего нагляделся. Может, и нас поучишь…
Катаев по обыкновению шутил, а вышла совсем не шутка. Гусев внимательно осмотрел всю жилу и работы и покачал головой.
– Эх, братцы, не с того вы конца работу ведете! Надо как раз совершенно наоборот…
– Ну, ну, поучи!
– А очень просто: вы самую-то жилу оставьте, а взрывайте пустую породу с обеих сторон. Она и останется у вас, как облупленное яичко.
Этот совет изумил и Катаева и Поршнева.
– Ах ты, братец ты мой, ведь оно того… действительно… – бормотал Катаев, почесывая в затылке. – Оказали мы себя, Гаврила Семеныч, вполне лишенными ума… Верное твое слово, Артамон Максимыч. Ежели по камню-то шарахнуть динамидом, так тут всю гору разворотит… Правильно!
Поршнев тоже не мог не согласиться с мнением Гусева, хотя уже и не верил в змеевую жилу.
– Дорогонько обойдется пустую-то породу рвать динами-дом, – заметил он. – Двойная работа…
– А это уж ваше дело. Чей воз – того и песенка, как говорится.
– Поступай к нам в компанию, Артамон Максимыч, – предложил Катаев. – Троим-то веселее…