Максим молчал, глядя куда-то в угол. В сенях что-то шевельнулось, и послышались сдержанные рыдания. Вахромей уперся глазами в Максима и рассматривал его с удивлением барана, который стукнулся головой в забор. Писарь Костя тоже смотрел на Максима, напрасно стараясь увидать в нем что-нибудь такое, что говорило бы об удавленнике, о человеке, который мог повеситься, – смотрел и ничего не находил. Человек, как все другие люди, Максим всегда был молчальником, молчал и теперь.
– Нет, ты что молчать-го? – уже с азартом наступал старшина, проникаясь своей ответственной ролью начальника. Вот сидишь, вытаращил глаза, а мы за тебя отвечай… Время-то какое стоит, а?.. Вот-вот все поедут на покос, а тут мертвое тело… Одними понятыми заморили бы, да еще ставь подводы под станового, да под следователя, да под дохтура. Это как, по-твоему?.. Тебе-то все равно, а мы бы не расхлебались с начальством… Одних харчей сколько бы сошло за тебя, разбойника: и станового корми, и дохтура, и следователя… Эго как, по-твоему?.. Да еще хорони тебя… Может, и попу пришлось бы платить, и за гроб, и за могилу, да еще поп-то отпевать бы не стал. Кабы ты своей смертью помер, так и похоронили бы тебя честь-честью свои домашние, а тут нам же пришлось бы с тобой возиться…
Эти хозяйственные соображения подняли в старшине всю злость, и он даже замахнулся на неудачного удавленника.
– Надо осмотреть баню, – решил писарь Костя в качестве делового человека. – Все по порядку…
– И то осмотреть… – поддакнул Вахромей. – Может, там найдется што-нибудь… Ведь черт его знает, што у него было на уме!
Баня была старая, как ее поставил еще отец Максима. Осмотр не дал ничего интересного: баня как баня. Даже не было веревки, на которой хотел повеситься Максим.
– Надо понятых созвать, – советовал Костя. – Составить протокол на всякий случай. Да и баню надо, тово, опечатать.
Понятыми взяли соседей. По пути привели жену Максима, пожилую, болезненную женщину с убитым лицом. Она, как комок, бросилась в ноги старшине и запричитала:
– Будь отцом родным, Силантий Парфеныч, не погуби… Ничего я не знаю, ничего не ведаю.
– Ах, глупая баба!.. Нашей причины тут никакой нет, а што следовает по закону, то Максим и получит.
Так как олицетворением закона являлся писарь Костя, то жена Максима и переползла к его ногам. Понятые стояли сумрачно и старались не смотреть на эту жалкую сцену, пока Вахромей не поднял старуху на ноги. Общее внимание теперь было занято принесенной старухой веревкой. Это был обрывок старых вожжей и походил на все остальные веревки. Как ее ни вертели, в веревке не оказалось никаких особенно зловещих особенностей. Писарь занес ее в протокол, как вещественное доказательство: «а вышеизложенную веревку приобщили к настоящему делу». Под протоколом подписался старшина, а Вахромей и понятые поставили кресты. После этой невинной церемонии больше ничего не оставалось делать, хотя все и сознавали, что нужно что-то сделать: случай вышел не за обычай, и всем почему-то было совестно.
– А что мы с ним будем делать? – взмолился старшина каким-то упавшим голосом. – Как его так-то оставить?..
– Конечно, связать, – соглашался Вахромей. – Еще убежит, пожалуй…
Эта мысль почему-то показалась всем самой вероятной, и все торопливо зашагали во двор. Костя нес веревку, завернув ее в протокол. А Максим по-прежнему сидел на крылечке, в прежней позе. Старшина почувствовал новый прилив законного озлобления и накинулся на Максима с новым азартом:
– Ах, ты, идол отчаянный!.. Погляди-ка, как ты начальство свое беспокоишь! Все, брат, в бумагу описали, и веревка твоя – во… Будет над нами тебе издеваться! Да… Тоже придумал!
– Чего с ним разговаривать, – вмешался Вахромей, жаждавший тоже проявить слою энергию. – Костя, давай-ка сюда веревку-то…
В качестве специалиста Вахромей очень ловко скрутил Максиму руки назад и даже для безопасности поплевал в узел.
– Ну, теперь трогай.
Максима торжественно повели в волость. Он шел без шапки, опустив голову. В избе раздался громкий бабий вой. Вахромей шел впереди всех и кулаками разгонял толпу любопытных.
– Нет, что мы будем с ним делать! – повторял старшина, чувствуя изнеможение.
– А там видно будет, Силантий Парфеныч, – решил Костя. – Созовем старичков, пусть они решают… Дело совсем особенное. Ни к чему его не подведешь…
Хлопоты с Максимом заняли как раз все время до самого обеда, чем особенно был доволен староста Вахромей, скучавший без дела до тошноты. Неудачник-удавленник был посажен в холодную, а начальство отправилось по домам обедать.
Около волости собралась кучка любопытных, ожидавшая дальнейших событий. Ответственными лицами при холодной оставались каморник Ипат, из отставных солдат, и сотский с бляхой. Посаженный в заключение Максим не проронил ни одного слова.
– Еще сделает над собой что-нибудь, – сомневался Ипат, заглядывая в дверное оконце. – Эй, Максим, ты жив?
Максим молчал.
После обеда начальство выспалось, напилось чаю и явилось в волость уже под вечер, когда свалил дневной жар.
В волости уже собрались старички, долженствовавшие решить судьбу Максима. Все чувствовали себя неловко и потихоньку переговаривались между собой. Всем было ясно одно, именно – что не иначе, что Максима попутал нечистый, а с другой, и закон требовал удовлетворения. Ведь если каждый так-то начнет безобразничать, то что же это будет?.. Вообще чувствовалась важность наступившего момента и еще большая важность предстоявшей ответственности.
– Ну, старички, надо это самое дело обмозговать, – заявил старшина, усаживаясь на свое место.
Писарь Костя вооружился бумагой и пером, чтобы писать постановление. Старичкам была предъявлена веревка, и они отнеслись к ней с должным вниманием. Седые и лысые головы внушительно качались, а веревка переходила из рук в руки. Самый влиятельный из стариков, бывший церковный староста Сысой, заявил первый:
– Не порядок, господа старички…