– Вы… вы… вы…
– Да, я именно такая девушка… с прошлым…
Последние слова Катенька проговорила уже стоя, ухватившись одной рукой за стол. Роковое слово точно остановилось у нее в горле… Кекин предчувствовал удар и старался не смотреть на нее. Когда он открыл глаза, Катеньки уже не было в гостиной.
– Вот так комбинация… – растерянно бормотал он, не зная, что делать: убежать как-то неловко, оставаться – того хуже.
На выручку ему явилась Антонида Степановна, – она прибежала встревоженная, испуганная, жалкая.
– Что такое случилось, Владимир Евгеньич: с Катенькой истерика…
– Истерика? – переспросил Кекин. – Ах, да… До свидания, Антонида Степановна.
– Да куда же вы, Владимир Евгеньич? Нет, я вас не пущу… Может быть, какие-нибудь пустяки… Катенька еще глупа и ничего не понимает…
– Потом… потом… – бормотал Кекин, отыскивая свою шапку.
Так он и не сказал ничего Антониде Степановне, как она ни удерживала его. Разве он имел право выдавать чужую тайну, а Катенька ему сейчас была чужая… А он и квартиру нанял, и директор поздравил – вот так комбинация в самом-то деле.
В передней Кекин лицом к лицу столкнулся с Тихменевым. Они посмотрели друг на друга, смерили с головы до ног и отвернулись, – Кекин, как виноватый, выскочил из передней, а Тихменев только развел руками.
– Спятил, голубчик… – даже пожалел он.
– Ну, брат, у нас истерики… – объяснил все доктор, когда Тихменев вошел в кабинет. – Моя старуха катается в гостиной, а Катенька упражняется в своей комнате, то есть в детской… Ничего не пойму. И все это болван Кекин наделал…
– Он меня чуть с ног не сшиб в передней…
– Дикарь, одним словом.
Вечер в доме Вициных, несмотря на присутствие Тихменева, прошел скучно. Антонида Степановна ходила с заплаканными глазами и несколько раз напрасно стучалась в комнату к Катеньке – добрая женщина уже вперед обвиняла падчерицу во всей истории.
Когда Тихменев уходил, Катенька, наконец, показалась из своего заточения. Она улучила минутку, чтобы рассказать ему все.
– Катерина Васильевна, – бормотал он, пораженный всем случившимся. – Да как это вам в голову-то пришло?.. Да это что же такое?..
– Ах, не спрашивай… Все равно пропадать… – шептала она. – Он глуп и, посмотри, сам же придет ко мне… Я его ненавижу… он поверил, что я девушка с прошлым… ха-ха!
– Катенька… Катя… Катька…
– Ты теперь мой, мой, мой… хоть на день, на неделю, но мой… Уедем куда-нибудь… Я вперед пережила свой позор, свой девичий стыд…
На Тихменева вдруг накатилось раздумье: если эта Катенька была способна выкинуть такую штуку, то потом от нее нескоро отвяжешься… Такие бабы прямо с револьвером охотятся за своими аманами: цок – и амана как не бывало. Но, с другой стороны, его захватила самая смелость Катенькиной выдумки, и потом, в каких дураках Кекин-то останется!
– Завтра я получу от него письмо и выговорю себе условием одну неделю… нет, две… У меня есть какая-то тетка, так будто к ней съездить. Ты будь готов.
Она теперь целовала его уже сама, как сумасшедшая, плакала и смеялась, и опять плакала, улыбаясь сквозь слезы.
– Люблю, люблю… тебя люблю… – шептала она, прижимаясь к нему всем телом, точно хотела прирасти к нему. – Я погибла, не живя… не любя… я гадкая… Ах, как мне было стыдно лгать на себя и обманывать его… я что-то такое много говорила и даже на него нападала…
Письма от Кекина не было три дня, но Катенька была спокойна – шла вперед очертя голову. Объяснение с Антонидой Степановной ни к чему не повело, и Катенька повторяла только одно:
– Оставьте меня, мама… М-me Кекиной я еще успею быть.
На четвертый день явилось наконец письмо. Его принес почтальон вечером, когда Тихменев сидел за роялем, а Катенька разучивала под его руководствам цыганский романс: «Ночи безумные, ночи бессонные…». Катенька ниоткуда не получала писем, поэтому все ребята смотрели на почтальона с разинутым ртом.
– Екатерине Васильевне Ординой… – громко провозгласил гимназист, подавая письмо. – От Комбинации…
Тихменев сделал вид, что ничего не замечает, и продолжал разбирать ноты.