– У тебя родные кто-нибудь есть?
– Все подох… Много было, а хлеба было мало… зверя мало, птицы мало…
«Старый шайтан» совершенно не к месту засмеялся, точно вспомнил какой-нибудь веселый анекдот. Он говорил ломаным русским языком, но его можно было понять.
– Совершенно дикарь… – брезгливо заметил Люстиг, пожимая плечами.
– А разве тебе их не жаль, покойных родственников? – продолжала экзаменовать Дарья Гавриловна. – Ведь не чужие были…
Слово «жаль» оказалось совсем непонятным старику, как ни старались его объяснить.
– Подох… околел… – бормотал он, продолжая улыбаться. – И ты околеешь…
– А давно это было, когда подохла твоя родня?
– Ух, давно!.. Водка был дорогой тогда…
У «старого шайтана» была своя хронология: он считал по цене на водку, то есть когда был откуп и когда появился акциз. Всем это казалось очень забавным, и все чувствовали себя весело. Парфен сварил в чайнике уху, но не было хлеба и соли. Дарья Гавриловна захватила с собой только несколько пирожных и фунт карамелек.
– А что же, это будет очень оригинально, – заявил Люстиг. – Кажется, еще никто не ел уху с карамельками и пирожным.
– Сахар заменяет до известной степени соль, – прибавил доктор.
Уху съели и без соли, а затем съели зажаренную в золе тетерьку, причем как-то забыли, что «вож» Парфен и «старый шайтан» тоже хотят есть. Костылев почти все время молчал. Ему не нравился тон, каким разговаривали со стариком-вогулом цивилизованные люди. Потом зачем Дарья Гавриловна угощает старика водкой?
– Шайтан, а ты бывал в городе?
– Очень бывал… три раза бывал… Острог сидел…
– За что же тебя в острог садили?
– А не знаю… Бумагу требовал начальник, у шайтана бумага нет…
– За бесписьменность судился, – объяснил Парфен. – Значит, начальство паспорта требовало…
– Нехорошо в остроге, шайтан?
– Зачем нехорошо? Два раза в день кормили… Ух, хорошо!.. Потом шайтана на суде судили… лишили всех прав состояния…
– А какие у тебя права?
– Не знаю… начальство знает…
– Ну, как же ты теперь без всяких-то прав живешь?
– Ничего, живу…
Все хохотали. Что может быть, в самом деле, смешнее дикаря, лишенного каких-то мифических прав? Смеялся вместе с другими и «старый шайтан». У него было единственное право – умирать с голоду, – и этого священного права не могла его лишить даже самая сердитая власть.
– У нас сегодня этнографическая ночь, – заметил доктор, любивший научные определения. – Не правда ли, Григорий Семеныч? Что вы все время молчите?
– Да так… не говорится. Да и спать пора, господа. Завтра рано придется встать. Предупреждаю…
Был уже девятый час, и все охотно согласились с этой счастливой мыслью. Парфен очень искусно устроил «девственное ложе» для Дарьи Гавриловны. Он надрал моху, наломал мягких пихтовых веток и даже пожертвовал собственный зипун.
– Настоящая перина будет, барышня…
– Я боюсь одна спать, господа, – предупредила Дарья Гавриловна. – Пожалуйста, не бросайте меня на произвол судьбы, как давеча… Это будет некорректно с вашей стороны.