Грек молча курил папиросу и, улыбаясь, смотрел на Ваню.
– Какой вы славный, какой вы добрый! – изливался тот.
– Мне очень приятно самому проехаться не одному; конечно, мы будем экономить в дороге, останавливаться не в слишком шикарных отелях, а в местных гостиницах.
– Ах, это будет еще веселей! – радовался Ваня.
– Так завтра утром я поговорю с вашей тетушкой.
И до утра они говорили о поездке, намечали остановки, города, местечки, строили планы экскурсий, – и, выйдя при ярком солнце на улицу, поросшую травой, Ваня удивился, что он еще в Василе и что видна еще Волга и темные леса за нею.
Часть третья
Они сидели втроем в кафе на Corso после «Тангейзера» и в шумном полунезнакомом итальянском говоре, звяканье тарелок и рюмок с мороженым, отдаленных, доносившихся сквозь табачный дым, звуках струнного оркестра чувствовали себя почти интимно, особенно дружески настроенные близкой разлукой. Сидевшие рядом за столиком офицер с целым петушиным крылом на шляпе и две дамы в черных, но кричащих платьях не обращали на них внимания, и через тюль в открытое окно виднелись уличные фонари, проезжающие экипажи, прохожие по тротуарам и мостовой, и слышался ближайший фонтан на площади.
Ваня имел вид совсем мальчика в статском, казавшемся почему-то франтовским, несмотря на полную обычность, платье, очень бледного, высокого и тонкого; Даниил Иванович, в качестве, как он смеялся, «наставника путешествующего принца» сопровождавший везде своего друга, теперь благосклонно и покровительственно беседовал с ним и с Уго Орсини.
– Всегда, когда я слышу эту первую во второй редакции, в редакции уже тристановского Вагнера, сцену, я чувствую небывалый восторг, пророческий трепет, как при картинах Клингера и поэзии д'Аннунцио. Эти танцы фавнов и нимф, эти на вдруг открывающихся, сияющих, лучезарных, небывалых, но до боли глубоко знакомых античных пейзажах явления Леды и Европы; эти амуры, стреляющие с деревьев, как на «Весне» Боттичелли, в танцующих и замирающих от их стрел в томительных позах фавнов – и все это перед Венерой, стерегущей с нездешней любовью и нежностью спящего Тангейзера, – все это как веянье новой весны, новой, кипящей из темнейших глубин страсти к жизни и солнцу! – И Орсини отер платком свое бледное, гладко выбритое, начавшее толстеть лицо с черными без блеска глазами и тонким извилистым ртом.
– Ведь это единственный раз, что Вагнер касается древности, – заметил Даниил Иванович, – и я не раз слышал эту оперу, но без переработанной сцены с Венерой, и всегда думал, что по мысли она с «Парсифалем» – однородные и величайшие замыслы Вагнера; но я не понимаю и не хочу их заключения: к чему это отреченье, аскетизм? Ни характер гения Вагнера, ничто не влекло к таким концам!
– Музыкально эта сцена не особенно вяжется с прежде написанным, и Венера несколько подражает Изольде.
– Вам, как музыканту, это лучше знать, но смысл и идея – это достоянье уже поэта и философа.
– Аскетизм – это, в сущности, наиболее противоестественное явление, и целомудрие некоторых животных – чистейший вымысел.
Им подали крепкого мороженого и воды в больших бокалах на высоких ножках. Кафе несколько пустел, и музыканты повторяли уже свои пьесы.
– Вы завтра уезжаете? – спрашивал Уго, поправляя красную гвоздику в петлице.
– Нет, хотелось бы проститься с Римом и подольше не расставаться с Даниилом Ивановичем, – говорил Ваня.
– Вы в Неаполь и Сицилию? А вы?
– Я во Флоренцию с каноником. – Мори?
– Именно.
– Как вы его знаете?
– Мы с ним познакомились у Босси Гаетано, – знаете, археолог?
– Что живет на via Nazionale?
– Да. Он ведь очень милый, этот каноник.
– Да, я могу по правде сказать: ныне отпущаеши; с рук на руки передаю вас монсиньору.
Ваня ласково улыбался.
– Неужели я вам так надоел?
– Ужасно! – шутил Даниил Иванович.
– Мы с вами, вероятно, встретимся во Флоренции; я через неделю там буду: там играют мой квартет.
– Очень рад. Вы, знаете, монсиньора всегда найдете в соборе, а он будет знать мой адрес.