– А!.. Он смеется над ним, смеется над его мудростью, над его страстью?.. Лес смеется над ним, над лешим!
И диким порывистым движением он обхватил ее стан своими мускулистыми руками, поднял ее с земли и побежал…
– Не смей! – крикнула чаща.
– Не смей! – отозвалось на тысячу ладов по лесу.
Но он бежал… Бежал через овражки и болота, прыгая, как пантера, через кусты и поваленные грозой деревья… Бежал с безотчетным желанием бежать…
И только тогда, когда поредели деревья и вдали зазолотились сквозь кусты поля с густой рожью, леший остановился.
Бережно положил он свою ношу в кусты и, скорчившись, тяжело дыша от усталости, сел рядом.
Разметавшись, с разорванной сорочкой и юбкой, она лежала перед ним, полуобнаженная, неподвижная…
И он смотрел на эту наготу, смотрел пристально.
– Хо, хо! – крикнул над его головой пересмешник.
– Хо… Глупый, бери же ее! Ты упускаешь свое счастье!
И огонек безумного желания снова загорелся в груди лешего.
– Счастье? Перед ним счастье?.. Эта глупая птица сказала, что это счастье!..
Но ведь он и ищет этого счастья… Он жаждет его, стремится к нему!.. Это счастье?.. О, он хочет его, хочет мучительно, безумно.
– Безумно! – проскрежетал он и упал с ней рядом на траву…
Очнувшись, но все еще с закрытыми глазами, она почувствовала его могучие стальные объятия, почувствовала безысходность его страсти и… безмолвно отдалась ему…
Ожил угрюмый лес…
Безмолвно стоял леший с трясущимися губами, дрожа всем телом, перед своей жертвой…
Холодным безучастием светился его задумчивый взор, устремленный в даль, в глубь этого золотистого просвета опушки леса.
В душе лешего, страстной, порывистой, в его душе, могучей, возвышенной и экзальтированной, царил холод, холод мрачной осенней ночи.
Эта глупая птица!..
Это она указала ему на счастье, указала на этот единственный исход.
О, эти века, бесконечный цикл лет его существования!.. Эти бесконечные страдания одиночества… Эти века!.. Эти века, отравившие его душу… О, эта рутина, мрачная рутина безыдейного мелкого существования!.. Она задавила, придушила его… Она душила каждый его порыв, порыв к высоким чувствам, к светлым грезам…
А эти прекрасные грезы! Эти воздушные мечты!..
Он – леший, безобразен, безобразен до отвращения… Но разве гордость, самолюбие, ум… разве они способны возбуждать отвращение? А разве душа его безобразна? Разве мысли его не возвышенно горды? Разве он, леший, не стремится к своему идеалу?.. А самолюбие?
И эти дивные грезы… Он взлелеял их… Эти сладкие, опьяняющие воображение мечты… Он отдался им всей душой…
Зачем он существует? Всеми отвергнутый, неизвестный, зачем он живет? Во имя чего, во имя какого логического смысла он дышит этим чистым благоухающим смолистым ароматом лесов, ощущает прохладу холодных лесных ключей и ручейков!..
Зачем видит и ощущает палящие лучи полуденного солнца, смотрит на мириады блестящих звезд, покрывающих золотистым ковром ночной небосклон?
Зачем он живет?.. Одинокий, никому не нужный, вечно злой и на себя и на природу, создавшую его, вечно недовольный, угрюмо-задумчивый. Он бродит по целым ночам по чаще, по рощам, по лугам, крадучись, как хищник, заглядывает в ближайшие поселки, деревни…
В сладострастном томлении беспредельной злобы, с постоянным вулканом неугасающей мести в душе, поджигает крестьянские избы, душит скот, мнет рожь и пшеницу.