– Охотно, – ответил тот, вставая.
Обе женщины стояли, обнявшись, в одинаковых платьях, старшая с улыбкой отделила от себя другую, будто уступая ее молодому человеку, пошедшему за верхним платьем. Он долго оставался этот вечер в квартире Гроделиусов, дольше, чем это было принято, так что не только Зиночка, дети и бабушка удалились на покой, но даже тети Катя, Соня и Лена скрылись, а Лидия Петровна все играла этюды Шумана, а молодые люди все шептались на диване, так что лампы уже начали гаснуть.
Прощаясь, мать спросила: «Ну что же, Верочка?»
Та устало ответила: «Завтра! Я счастлива».
– Господь с тобою. Спи спокойно.
Еще не отлетели сны с девичьего изголовья Верочкиной постели, как фрейлейн постучалась, говоря, что мамаша просит барышню к себе. Лениво, наскоро умывшись, в туфлях, девушка, вся розовая еще от недавнего сна, вошла в комнату матери. Та сидела у Зиночкиной колясочки, в капоте, бледная, держа в руках разорванный конверт. Молча она поцеловалась с дочерью, и вдруг слезы потоком хлынули из ее глаз, таких же, как у Верочки. «Мама, но что с тобою?!» Сквозь слезы та говорила: «Бедное дитя мое, плачь, плачь, и я с тобою поплачу!»
«Но что случилось? Объясни, сделай милость».
– Прочти это письмо.
«Это письмо ко мне?»
– Нет, но прочти его.
«Зачем же я буду читать чужие письма?»
– Ах когда дело идет о жизни, о большем, нежели жизнь, о счастье, время ли выказывать пустую щепетильность?
«Да чье же это ужасное письмо?» – вскричала девушка и прочла на конверте: «Константину Максимовичу Гамбакову».
Слегка отстранясь и хмуря брови, она спросила:
– Это письмо от Сергея Павловича?
«Да».
– Зачем же оно у тебя в руках, а не в почтовом ящике? «Зачем и как, это все равно. Мы должны знать, должны, пойми, дитя».
– И что же ты знаешь?
«Прочти, и ты узнаешь».
– Нет, – девушка упрямо потрясла головою.
«Да? Тогда я прочитаю вслух, и ты должна будешь слушать его».
– Ах, так? Тогда давай я прочитаю его сама.
«Поверь мне, Верочка, что только любовь к тебе побудила меня к этому шагу».
Дочь тихо сказала: «Зачем ты это делала, мама?» – и принялась читать. По мере того, как она читала, брови ее все сдвигались, дрогнули руки, державшие трепещущий почтовый лист, и с гневных губ слетали возгласы: «Не может быть! какая низость!»
Вдруг, остановившись, она спросила: «А это что же?» – и зачитала из письма: «Пожалуй, могут подумать, что я – альфонс старухи Хвостовой! Целую, твой Сережа».
«Кто же эта старуха? Ты, мама?»
– Я, – ответствовала Лидия Петровна и, помолчав, добавила: – Как он нас отделал!
Верочка так и осталась с раскрытым письмом на коленях и наконец прошептала: «Какой низкий поступок! Фуй». И опять обе замолкли, только Зиночка, проснувшись, что-то гулила, стараясь обеими ручками запихать себе в рот ножонку. Верочка встала, сказав: «Ты понимаешь, мама, что этот человек для меня не существует больше».
– Верочка, не говори так теперь, мы потом увидим, что нам нужно.
«И теперь, и потом, и всегда я буду говорить одно и то же: он для меня потерян навек, навек, навек». И она даже топнула ногою, стиснув зубы.