— Боже мой, — выдохнул Тейлор, скривившись при виде безглазых глазниц мужчины.
— Это случилось, когда я был ребёнком, — объяснил Роллинз. — Я бежал, как обычный подросток, не особо следя за тем, куда я бегу. Я споткнулся и упал лицом вниз на грабли, закопанные в осенние листья. Зубцы проткнули мне оба глаза и ослепили меня на всю жизнь. Знаете, у меня были стеклянные глаза в более счастливые и благополучные дни. Но наступили тяжёлые времена, и мне пришлось закладывать их, чтобы купить продукты. Я понятия не имел, какая это ужасная ошибка.
— И почему вы это делали? — спросил Лоури.
Он попытался опустить взгляд, но зияющие чёрные ямки на лице мужчины привлекли его внимание, наполнив болезненным очарованием.
— Я никогда не мог предвидеть ужас ветров, — сказал он. — Они мучили меня в эти первые дни зимы. Они протиснулись мимо моих очков и закружились в моих пустых глазницах, превратив их в холодные пещеры. А знаете ли вы, господа, что таилось в сырой тьме этих пещер? Демоны. Зимние демоны, которые заморозили мой мозг и довели меня до безумия. Я бы стал сумасшедшим, если бы не мои руки, — он поднёс морщинистые руки к губам и нежно поцеловал их. — Они спасли меня. Они нашли способ запечатать ветры… хотя бы на короткое время.
Тейлор почувствовал, как по его рукам побежали мурашки.
— Вы имеете в виду украденные органы? Глаза Джаретта и Киллиана?
— Да. Они блокировали ветры. Но они не продержались очень долго. Они скоро потеряли своё тепло и казались холодным желе в моей голове, — озорная ухмылка скользнула по трупному лицу Роллинза, придав ему пугающий вид ухмыляющегося черепа. — Знаете, я был с ними, когда вы, джентльмены, пришли ко мне.
— Были с ними? — спросил Лоури с беспокойством. — Вы не имеете в виду…
— Да, — ответил Роллинз. — Глаза Джаретта. Я был с ними, когда вы пришли ко мне вчера утром, — старик снова надел очки. — А вы даже не знали об этом.
На мгновение в комнате повисла неловкая тишина, затем Тейлор заговорил.
— Вас перевезут в психиатрическое отделение городской тюрьмы через город. Пара офицеров отвезёт вас туда сегодня утром. Вы останетесь под стражей до предъявления обвинения, после чего вас, скорее всего, отправят в государственную психиатрическую больницу. Там вас оценят, чтобы определить, готовы ли вы психологически предстать перед судом.
— Очень хорошо, — пассивно сказал Роллинз. — Но я очень надеюсь, что камера, в которую меня поместят, хорошо отапливается.
— Мы убедимся, чтобы это было так, — пообещал лейтенант Лоури. — Боюсь, что вы не сможете взять с собой свою собаку. Это противоречит политике департамента, даже учитывая ваше увечье. Но мы позаботимся о том, чтобы Конрад получил хороший дом. Может быть, мы сможем найти какого-нибудь слепого ребёнка, которому нужна обученная собака-поводырь.
— Было бы неплохо, — сказал Роллинз. — Но разве он не мог бы просто сопроводить меня в тюрьму? Это не повредит, не так ли?
— Нет, — согласился Лоури. — Я полагаю, мы могли бы обойти правила только в этот раз.
— Да благословит вас Бог, — сказал старик.
Он наклонился и нежно обнял свою собаку. Вызвав офицера для наблюдения за сознавшимся убийцей и дав инструкции тем, кто доставит Роллинза в главную тюрьму, Кен Лоури и Эд Тейлор покинули участок, надеясь этим утром поспать несколько часов. Когда они шли по окружной автостоянке, их окутал резкий зимний ветер, взъерошив одежду и заставив их щуриться от порывов ледяного воздуха. Прежде чем добраться до своих автомобилей, каждый мужчина поставил себя на место Дуайта Роллинза. Они задавались вопросом, как бы они отреагировали, если бы холодные ветры закружились в их собственных головах, и не сошли бы они с ума так же, как пожилой слепой, при тех же обстоятельствах?
Здесь холодно в полицейском фургоне. Офицеры, которые везут меня в тюрьму, утверждают, что обогреватель сломан, и говорят мне перестать жаловаться, что я и делаю. Я сижу здесь молча, терпя ползучие муки зимы, надеясь, что успею добраться до тюрьмы до того, как тонкое морозное покрывало поразит извилины моего постаревшего мозга и снова доведёт меня до безумия.
Миля. Две мили. Как далеко утешительное тепло моей назначенной камеры? Здесь, в задней части фургона, темно. Темно и холодно, как в могиле. Мои руки трясутся, наручники на запястьях звенят. Я пытаюсь удержать их, когда они возобновляют свои блуждания. Сквозь тени они ищут тепло, которое должно быть у меня.
Мой друг. Мой самый дорогой друг на свете… Мне очень жаль. Но это скоро закончится, я тебе это обещаю. Ты должен оставаться верным, мой дорогой Конрад. Ты должен служить мне после смерти, как и при жизни.
Ты должен помочь мне блокировать ветры. Эти ужасные ветры внутри.
А ПОТОМ ПРИШЁЛ ДРОВОСЕК
Топор дровосека глубоко вонзался.
Вверх и через плечо, широкими, тяжёлыми взмахами он свистел в свежем зимнем воздухе. Он ударял снова и снова, его железная голова сияла, как чистое серебро. Обычному человеку потребовалось бы несколько десятков ударов, чтобы срубить такое дерево. Но дровосек с его ловкостью и силой свалил могучий дуб всего с восьмёрки.
С треском ствол поддался и с грохотом рухнул на землю в глубокие сугробы девственного снега. Он услышал ропот соседних деревьев, но проигнорировал их. Стоя рядом с дубом, он закончил работу, отрезав ветки на растопку, а затем разделив ствол на четвертинки.
Закончив, он отдохнул. Он отложил свой топор и сел спиной к большому валуну. Он не был измотан, даже ни капельки не устал… таков был его характер. Но, тем не менее, он отдохнул, прежде чем продолжить путь к следующей роще. Сидя там, он слушал звуки леса. Кардиналы пели в голых верхушках деревьев, а чёрная ворона смело каркала в зарослях остролиста у дороги. Они звучали в его ушах, как симфония, но он не получал от этого удовольствия. Он не испытывал особого удовольствия от таких простых вещей, или даже от того, что это было снова Рождество… хотя когда-то он ждал его с большим ожиданием и восторгом.
Хруст шагов раздался со стороны заснеженной тропы, которая вилась через дремучий лес. Они были лёгкими и беззаботными, радостно скачущими. Он повернул голову и увидел маленькую девочку, одетую в красный плащ и капюшон. На сгибе руки она несла плетёную корзину с рождественскими сладостями. Из глубины корзины доносился приятный аромат пряного вассала, свежеиспечённых лепёшек к чаю и варенья из крыжовника. Желудок дровосека был пуст, но голода он не чувствовал.
Он хотел позвать её, может быть, даже поздравить с наступающими праздниками, но воздержался от этого. Он не хотел пугать ребёнка.
Потом она пошла своей весёлой дорогой. Дровосек сидел там, вспоминая такого же ребёнка — тоже девочку — из другого времени и места. Ему было больно думать о ней, как и о других. Вскоре мысли его отяжелели, стали гораздо тяжелее топора, которым он махал всё утро, и, несмотря на декабрьский холод, он вскоре впал в лёгкий, но тревожный сон.