Алжан даже не пытался скрыть, что листок в его руках дрожит.
***
В этом году Москву завалило снегом ещё в ноябре.
Алжану, не привыкшему к такой зиме, казалось, что небо поменялось местами с землёй и вообще слилось в одну белую нескончаемую круговерть. Но это ему даже нравилось: хорошо идти по улице, не различая, где верх, где низ, плыть в молочном мареве, думая о том, что ты сейчас такой же, как все. Вернее, все вокруг такие же, как ты, ослепшие от снега, неуверенные и беспомощные. И это не глаза твои виноваты, а насмешница-природа…
В тот день как раз было снежно и безветренно. Холодные кусочки ваты лениво спускались на землю сплошной стеной, и Алжану опять казалось, что это не небо крошится вниз, а он сам поднимается ему навстречу. В этом ощущении полёта, невесомого движения вверх, было что-то по-детски волшебное и трогательное.
И вот когда он замер, подняв лицо к ватному небу, на него внезапно налетело нечто белое и пушистое, с размаху ударив в грудь. Алжан едва успел подхватить этот ойкнувший снежный ком, из которого на него снизу вверх испуганно взглянули озёрного цвета глаза.
– Простите! – девушка буквально висела у него на руках, не находя опору на обледеневшем, припорошенном снегом тротуаре.
Алжан держал её, как невесомое облако, а в груди у него цветочным мёдом разливался обжигающий солнечный свет.
Невероятно, непостижимо, но её так и звали – Света. Она носила белую шубку с глубоким капюшоном, из-под песцовой опушки которого постоянно выбивались вьющиеся льняные пряди. Белые сапожки и варежки лишали Алжана последнего шанса разглядеть её, когда Света бежала к нему после тренировки, но он чувствовал её, издали чувствовал и всякий раз уверенно шёл навстречу, как будто в её ладошках горел огонёк, а вокруг была непроглядная тьма. Но для него так оно и было.
Они виделись каждый день, потому что по-другому Алжан уже не мог, потому что не представлял себе, как это – быть без Светы, своего ясного зимнего солнца. Она стала для него светом и теплом, в котором он так отчаянно нуждался.
Они подолгу бродили по городу после тренировок Алжана или его возвращения с выездных игр. Шли в никуда, держась за руки, сквозь ласковый снег, который их подтолкнул навстречу друг другу. Говорили они или молчали, Алжану было не важно. Он держал холодную тонкую руку Светы в своей большой горячей ладони и чувствовал, всей своей истерзанной душой чувствовал, что в его мире, его пространстве наконец-то всё встало на свои места, всё идет так, как и должно быть.
Он мог рассказать ей о чём угодно. Было странно и непривычно так много говорить, но ему это нравилось. Впервые в жизни. Оказывается, это может быть легко и приятно – говорить.
Когда Света узнала о его проблеме со зрением, вокруг них сгущались мягкие рождественские сумерки в Сокольниках. Она поднялась на носках, коснулась кончиками пальцев его ресниц с капельками растаявших снежинок и ласково шепнула прямо в губы:
– Теперь я буду твоими глазами. Слышишь? Я буду…
Договорить ей Алжан не дал. Подхватил на руки и кружил, кружил, поднимаясь вместе с ней не в небо – к самым вершинам счастья…
***
Это было похоже на чудо, но с появлением Светы Алжан действительно начал видеть намного лучше. Рядом с ней он стал острее, тоньше чувствовать жизнь и замечать самые незначительные её детали, что уж говорить о щите и кольце на площадке.
Дала ли результаты интенсивная терапия или всё встало на свои места, прежде всего в нём самом, – подобными вопросами Алжан не задавался. Он просто любил и грелся в лучах света, вернувшегося к нему после его падения во мрак.
Жар и Снежинка.
Так их называли ребята в сборной. С одной стороны, было понятно, почему она – Снежинка, а он – Жар. Она любила белую одежду, её волосы отливали майским мёдом, растворённым в тёплом молоке, а кожа её, прозрачная и тонкая, была прохладной, словно Снежинка постоянно мёрзла. А его называли Жаром с первых дней в сборной – тратить во время игры выдох на имя длиннее было бы безумием.
Жар и Снежинка.
Его тёмные волосы, кофейного цвета глаза, смуглая кожа и горячие руки и её медовые пряди, глаза-льдинки и хрупкие запястья как нельзя лучше соответствовали этим ласковым прозвищам. Но характеры… характеры и темперамент у них были с точностью до наоборот. Рядом с живой, смешливой и лёгкой, как облако, Светой Жар казался полуденной тенью, тихой заводью у журчащего ручья и мечтательно улыбался, глядя, как искрится и сияет его Снежинка.
В сборной их любили и относились бережно и тепло. Мишико и Сако, восторгаясь Светой по-грузински открыто и непосредственно, постоянно вгоняли Алжана в краску. Ваня и Сашка умильно улыбались и понимающе переглядывались всякий раз, когда видели, как на крыльце Дворца спорта Жар подхватывает свою Снежинку и, не успев попрощаться с товарищами, машет им всем рукой и исчезает, растворяясь в своём счастье. Саша Болошев вообще стал их ангелом-хранителем и каждый раз, когда Жар опаздывал на тренировку или отлучался дольше положенного, проявлял чудеса изворотливости и выдавал Гаранжину такие версии отсутствия Алжана, что по ним можно было написать целый приключенческий роман. Паулаускас не походил сам на себя, донельзя довольный, что Жар теперь появлялся на вечерних «передозах» через раз и не терзал Сергея дополнительными нагрузками. И даже Серый, глядя на Жара и Снежинку, едва заметно улыбался кончиками губ и в глазах его мелькала оттепель.
Впрочем, хитрющий Болошев напрасно старался выгородить нарушающего режим друга перед тренером: Гаранжин непостижимым образом знал всё про каждого из них. И про Снежинку он тоже, разумеется, знал. Но по какой-то причине его эта ситуация устраивала и он молчал, лишь изредка задавая Жару взбучку, да и то скорее для порядка, чтобы сборная помнила о дисциплине.
Лишь однажды, во время особенно тяжёлой игры с бразильцами, когда из-за потасовки с площадки удалили Паулаускаса, а чуть позже из игры выбыл Серый и нервы у всех были на пределе, Гаранжин не сдержался и рявкнул Алжану:
– Сколько у тебя зрение? Ну?
– Минус четыре, – Алжан почувствовал, что падает. Падает в пропасть, из которой вроде бы сумел выкарабкаться.
Гаранжин, казалось, не удивился, будто и это знал заранее:
– А чего сразу не сказал?
– В сборную хотел.