Ревновал ли ее Гумилев? Догадывался ли об этом романе? Ведь это была эпоха вседозволенной любви. А ревность объявлялась пережитком прошлого… Он был уязвлен и обескуражен ее всегдашним равнодушием к нему и его творчеству. Через год после брака он напишет стихотворение, где прямо скажет о своих терзаниях.
Иногда в литературе возникают домыслы и версии, что Гумилев негативно относился к творчеству жены и не хотел, чтобы она печаталась. Такую мысль опровергают слова самой Ахматовой: «Что Н<иколай> С<тепанович> не любил мои ранние стихи – это правда. Да и за что их можно было любить! – Но, когда 25 марта 1911 г. он вернулся из Аддис-Абебы и я прочла ему то, что впоследствии стало называться “Вечер”, он сразу сказал: “Ты – поэт, надо делать книгу”. И если бы он хоть чуть-чуть в этом сомневался, неужели бы он пустил меня в акмеизм? Надо попросту ничего не понимать в Гумилеве, чтобы на минуту допустить это».
Сохранилось письмо Гумилева к Брюсову, написанное в мае 1911 года, где он просит его высказать мнение по поводу стихов жены. «Как Вам показались стихи Анны Ахматовой (моей жены)? Если не поленитесь, напишите, хотя бы кратко, но откровенно. И положительное, и отрицательное Ваше мненье заставит ее задуматься, а это всегда полезно». К слову сказать, Брюсов ответил уклончиво, но и резко отрицательного мнения не высказал. «Стихи Вашей жены, г-жи Ахматовой, – которой, не будучи пока ей представлен, позволю себе послать мое приветствие, – сколько помню, мне понравились. Они написаны хорошо. Но во-первых, я читал их уже давно, осенью, во-вторых, двух стихотворений, которые мне были присланы, слишком мало, чтобы составить определенное суждение».
В 1911 году был создан «Цех поэтов» (поэтическое объединение), и Ахматова стала его секретарем.
Гумилев по-прежнему очень любит свою жену, порой ему кажется, что он отравлен этой любовью. Что она уносит его силы и жизнь…
В начале апреля 1912 года супруги предприняли совместное путешествие в Италию, которое продолжалось полтора месяца. Поезд, на который они сели, следовал по маршруту Петербург – Берлин – Лозанна – Уши. В Италии они осели в городе Оспедалетти, где родственники Гумилева Кузьмины-Караваевы снимали небольшую виллу. В Италии лечилась от туберкулеза Мария Кузьмина-Караваева, Машенька, которая одно время была предметом платонического увлечения Гумилева и которой он посвящал стихи. Пробыв у родственников неделю, Гумилевы выехали в Геную. А оттуда – в Пизу и во Флоренцию. В своей автобиографии Ахматова писала: «В 1912 году проехала по Северной Италии (Генуя, Пиза, Флоренция, Болонья, Падуя, Венеция). Впечатление от итальянской живописи и архитектуры было огромно: оно похоже на сновидение, которое помнишь всю жизнь». Анна Андреевна была беременной, чувствовала себя неважно и поэтому составить мужу компанию по изучению окрестностей и достопримечательностей не могла. Во Флоренции 12 мая она написала стихотворение, посвященное Гумилеву:
И там же, в Италии, было написало стихотворение, которое возможно подводило некую черту в жизни Ахматовой. Это выглядит весьма символичным – освобождение от прошлого перед новой жизнью – рождением ребенка. Да и сама Италия, видимо, раскрывала иной мир, иные дали… раз именно здесь случилось расставание со старыми чувствами, так мучившими ее когда-то…
Италия явилась местом своеобразной переклички двух поэтов. Гумилев позже пишет стихотворение, где сравнивает себя с человеком, умирающим перед дверью, за которой живет возлюбленная. Образ двери, которую не дано открыть… наверное, совместное путешествие показало, насколько они все-таки разные люди… И, наверное, Гумилев понял, что его великая любовь всегда будет для него недоступна.
Из Италии Гумилевы отправились в Киев. Там Анна Андреевна осталась у матери, а ее муж уехал в Слепнёво. В деревне Слепнево Бежицкого уезда Тверской губернии находилась усадьба Гумилевых, где впоследствии Ахматова проводила каждое лето. Гумилев пишет из Слепнева жене нежное письмо:
Н.С. Гумилев – А.А. Ахматовой
июнь 1912 года. Слепнево
Милая Аничка,
как ты живешь, ты ничего не пишешь. Как твое здоровье, ты знаешь, это не пустая фраза. Мама нашила кучу маленьких рубашечек, пеленок и т. д. Она просит очень тебя целовать. Я написал одно стихотворение вопреки твоему предупреждению не писать о снах, о том моем итальянском сне во Флоренции, помнишь? Посылаю его тебе, кажется, очень нескладное. Напиши, пожалуйста, что ты о нем думаешь. Живу я здесь тихо, скромно, почти без книг, вечно с грамматикой, то английской, то итальянской. Данте уже читаю à livre ouvert[4], хотя, конечно, схватываю только общий смысл и лишь некоторые выражения. С Байроном (английским) дело обстоит хуже, хотя я не унываю. Я увлекся также верховой ездой, собственно, вольтижировкой, или подобием ее. Уже могу на рыси вскакивать в седло и соскакивать с него без помощи стремян. Добиваюсь делать то же на галопе, но пока неудачно. Мы с Олей устраиваем теннис и завтра выписываем мячи и ракеты. Таким образом хоть похудею. Молли наша дохаживает последние дни, и для нее уже поставлена в моей комнате корзина с сеном. Она так мила, что всех умиляет. Даже Александра Алексеевна сказала, что она самая симпатичная из наших зверей.
Каждый вечер я хожу один по Акинихской дороге испытывать то, что ты называешь Божьей тоской. Как перед ней разлетаются все акмеистические хитросплетения. Мне кажется тогда, что во всей вселенной нет ни одного атома, который бы не был полон глубокой и вечной скорби.
Я описал круг и возвращаюсь к эпохе «Романтических цветов» (вспомни Волчицу и Каракаллу), но занимательно то, что когда я думаю о моем ближайшем творчестве, оно по инерции представляется мне в просветленных тонах «Чужого неба». Кажется, земные наши роли переменятся, ты будешь акмеисткой, я мрачным символистом. Все же я надеюсь обойтись без надрыва.
Аничка милая, я тебя очень, очень и всегда люблю. Кланяйся всем, пиши. Целую.
Твой Коля.
В Москву Ахматова приехала в июле. Она вспоминала, как они ходили по книжным лавкам, а она открывала последние номера журналов и находила «весьма сочувственные отзывы» о своем дебютном сборнике стихов «Вечер», который вышел в марте. 18 сентября у Анны Андреевны родился сын Лев. По воспоминаниям Срезневской, близкой подруги Ахматовой:
Но рождение сына не сблизило супругов. Как утверждала Ахматова: «Скоро после рождения Левы мы <с Н.С. Гумилевым> молча дали друг другу полную свободу и перестали интересоваться интимной стороной жизни друг друга».
Так ли это было? И мог ли Гумилев не ревновать ту, которую когда-то так сильно и долго добивался? Или он сделал вид, что ему все безразлично, чтобы сохранить свое самолюбие?
В конце этого знаменательного для семьи года он пишет стихотворение.
Здесь по-прежнему признание в любви той, которая ввергает в истому и забытье. Но их жизненные пути расходятся все дальше и дальше. У него были стихи, «Цех поэтов». Поездки в Африку. У нее – собственное творчество и собственная личная жизнь. Сын Лев воспитывался у свекрови и видел мать урывками. Но все же они пока еще были семьей. И Гумилев думал о жене и беспокоился о ней.
Н.С. Гумилев – А.А. Ахматовой
9 апреля 1913 года. Одесса
Милая Аника,
я уже в Одессе и в кафе почти заграничном. Напишу тебе, потом попробую писать стихи. Я совершенно выздоровел, даже горло прошло, но еще несколько устал, должно быть, с дороги. Зато уже нет прежних кошмаров; снился раз Вячеслав Иванов, желавший мне сделать какую-то гадость, но и во сне я счастливо вывернулся. В книжном магазине просмотрел Жатву. Твои стихи очень хорошо выглядят, и забавна по тому, как сильно сбавлен тон, заметка Бориса Садовского.
Здесь я видел афишу, что Вера Инбер в пятницу прочтет лекцию о новом женском одеянии или что-то в этом роде; тут и Бакст, и Дункан, и вся тяжелая артиллерия.
Я весь день вспоминаю твои строки о «приморской девчонке», они мало того что нравятся мне, они меня пьянят. Так просто сказано так много, и я совершенно убежден, что из всей послесимволической поэзии ты да, пожалуй (по-своему), Нарбут окажетесь самыми значительными.
Милая Аня, я знаю, ты не любишь и не хочешь понять это, но мне не только радостно, а и прямо необходимо по мере того, как ты углубляешься для меня как женщина, укреплять и выдвигать в себе мужчину; я никогда бы не смог догадаться, что от счастья и славы безнадежно дряхлеют сердца, но ведь и ты никогда бы не смогла заняться исследованием страны Галла и понять, увидя луну, что она алмазный щит богини воинов Паллады.
Любопытно, что я сейчас опять такой же, как тогда, когда писались «Жемчуга», и они мне ближе «Чужого неба».
[4] с листа (фр.).