Выше звезд и другие истории: читать начало книги онлайн

– Какой-то тропический остров… кокосы… не помню.

Он потер голову, поскреб жидкую бородку, глубоко вздохнул. Страшно хотелось выпить холодной воды.

– Потом… снилось, что вы вместе с Джоном Кеннеди, который президент, идете по Олдер-стрит… вроде бы. А я шел как-то сзади: кажется, что-то нес за одним из вас. Кеннеди был с зонтом – я видел его в профиль, как на старых пятидесятицентовых монетах, – а вы сказали: «Господин президент, он вам больше не понадобится» – и взяли у него зонт из рук. Тому это вроде не понравилось, он что-то сказал, но я не расслышал. Но дождь действительно к тому моменту уже кончился, и он сказал: «Ну да, наверное, теперь не понадобится»… Кстати, дождь и правда кончился.

– Откуда вы знаете?

Орр вздохнул:

– Увидите, когда выйдете. На сегодня все?

– Можем продолжить. Платит-то государство.

– Я очень устал.

– Ну хорошо, тогда заканчиваем. Слушайте, может, будете приходить ко мне по вечерам? Заснете как обычно, а гипнозом только содержание снов подкорректируем. У вас рабочий день освободится, а я все равно почти все время работаю по ночам. Знаете, чего исследователям сна не хватает, так это сна! Так у нас гораздо быстрее пойдет, а вы сможете отказаться от противосонных таблеток. Попробуем, а? В пятницу?

– У меня свидание, – солгал Орр и сам себе поразился.

– Тогда в субботу?

– Договорились.

Он ушел, перекинув мокрый плащ через руку. Надевать не было нужды. Сон о Кеннеди был из разряда действенных, причем сильный. Он теперь точно понимал, когда сон такой. Даже если снились вещи незначащие, при пробуждении он вспоминал их во всех подробностях и чувствовал себя разбитым, измочаленным, как после изнурительной борьбы с могучей, яростной стихией. Раньше ему такие снились не чаще чем раз в месяц-полтора; от смешанного с ужасом ожидания очередного такого случая он весь извелся. Но теперь, когда «Усилитель» нагнетал сновидения, а гипноз требовал от них эффекта, ему за два дня из четырех снов приснилось три действенных. Или даже три из трех, если отбросить сон про кокосы, который был как раз из разряда того, что Хейбер называл потоком невнятных образов. Орр дико устал.

Дождя не было. Когда Орр вышел из дверей Уилламеттской восточной башни, над каньонами улиц виднелось ясное и высокое мартовское небо. Ветер переменился и теперь дул с востока – сухой ветер пустынь, который время от времени разгонял серую, дождливую, душную тоску Уилламеттской долины.

На посвежевшем воздухе Орр приободрился. Расправил плечи и зашагал по улице, пытаясь не обращать внимания на легкое головокружение, порожденное, вероятно, всем сразу: усталостью, стрессом, двумя короткими провалами в сон в необычное время и спуском на лифте с шестьдесят третьего этажа.

Интересно, это врач ему сказал увидеть сон, что дождь кончился? Или установка была увидеть Кеннеди (у которого, сообразил он сейчас, была борода, как у Авраама Линкольна)? Или самого Хейбера? Не поймешь. Действенная часть сна оказалась про дождь, про изменение погоды, но это ничего не объясняло. Часто эффект давал отнюдь не самый яркий, не самый удивительный элемент. Орру подумалось, что Кеннеди попал в сон из его собственного подсознания, но стопроцентной уверенности не было.

Вместе с нескончаемым людским потоком он спустился в метро, бросил пять долларов в автомат, получил билет, сел на поезд, поехал в черноту под рекой.

Головокружение – физическое и умственное – усиливалось.

Ехать под рекой – странное занятие, дикая идея.

Переплыть реку, перейти вброд, форсировать, сесть на корабль или паром, проехать по мосту, перелететь на самолете, плыть вверх или вниз по течению, в вечно изменяющемся и обновляющемся потоке, – все это понятно. Но в идее проезда под рекой кроется нечто извращенное в глубинном смысле слова. Есть дороги в человеческом сознании и за его пределами такие прихотливые, что сразу ясно: чтобы на них попасть, надо было когда-то давно свернуть не туда.

Под Уилламеттом проходило девять железнодорожных и автомобильных туннелей, над водой перекинулось шестнадцать мостов, а берега на двадцать семь миль были забраны в бетон. Гидротехнические сооружения на нем и – в нескольких милях от центра города – на могучей Колумбии (реки сливались в центре Портленда) спроектировали так искусно, что ни та ни другая река не могла подняться больше чем на пять дюймов даже после самых затяжных ливней. Уилламетт был полезным элементом окружающей среды, как огромное и послушное тягловое животное, опоясанное и стянутое ремнями, цепями, хомутами, седлами, уздечками, подпругами. Если бы пользу он не приносил, его бы, разумеется, закатали в асфальт, как сотни ручейков и речушек, что, стекая с городских холмов, теперь бежали во тьме под мостовыми и зданиями. Без Уилламетта Портленд не был бы портом, а так по нему до сих пор ходили суда, длинные цепочки барж и огромные плоты из сплавного леса. Так что грузовикам, поездам и немногочисленным личным автомобилям приходилось ездить либо над, либо под рекой. Над головами пассажиров поезда ПЖДС, который теперь шел по Бродвейскому туннелю, громоздились тонны земли и щебня, тонны текучей воды, сваи причалов и кили океанских судов, громадные железобетонные опоры магистральных эстакад, колонна паровых грузовиков, груженных морожеными курами, которых выращивали в клетках на птицефабрике, реактивный самолет на высоте тридцати четырех тысяч футов и звезды на высоте 4,3 светового года и больше. Джордж Орр, бледный в отсветах мерцающих флуоресцентных ламп, покачиваясь и держась за стальную ручку раскачивающегося на поручне ремня, мчался вместе с тысячью других душ сквозь подречную тьму. Он чувствовал невероятную тяжесть, огромный вес давил на него. Я живу в кошмаре, думал он, от которого лишь иногда пробуждаюсь во сне.

Пассажиры стали пробиваться к дверям, чтобы сойти на «Юнион», и под их напором эта сентенциозная фраза из головы у него вылетела; он сосредоточился исключительно на том, чтобы удержать ручку ремня. Его еще подташнивало, и он боялся, что, если отпустит ремень и полностью отдастся силе d, его вырвет.

Поезд тронулся с басовитым хрипом чего-то трущегося, к которому в равной пропорции примешивались пронзительные взвизги.

Систему ПЖДС построили всего пятнадцать лет назад, но поздно, второпях, экономя на материалах, не до, а прямо во время того периода, когда разваливался прежний автопром, нацеленный на массовый выпуск личных машин. Вагоны были сделаны как раз в Детройте, и это было заметно и по производимым ими звукам, и по срокам эксплуатации. Живя в городе и постоянно ездя на метро, Орр этого ужасающего грохота даже не слышал. Ему было всего тридцать, но окончания слухового нерва у него уже заметно потеряли чувствительность, да и потом, скрежет был привычным сопровождением кошмара. Отвоевав ручку ремня, Орр снова пустился в размышления.

С тех пор как он поневоле заинтересовался снами, его всегда удивляло, что большинство из них с пробуждением забывается. Видимо, неосознанное мышление – что в младенчестве, что во сне – от сознательного припоминания ускользает. Но разве под гипнозом он в бессознательном состоянии? Вовсе нет. Пока ему не скажут спать, он бодрствует. Тогда почему не может вспомнить? Это его беспокоило. Хотелось знать, что там делает Хейбер. Вот, например, первый сегодняшний сон – может, врач ему просто сказал опять увидеть лошадь, а кучу навоза выдумал он сам? Неловко. А если это доктор захотел сон о дерьме? Тоже неловко, но уже в другом роде. Хорошо еще, он не сотворил Хейберу кучу дымящегося коричневого навоза прямо в кабинете. Хотя почему? Отчасти сотворил – картинка на стене.

Поезд с завыванием вкатывался на станцию «Олдер-стрит», а Орр вытянулся и замер, будто его прогладили с двух сторон утюгом. Гора, думал он, не обращая внимания на то, что шестьдесят восемь людей, толкаясь, пихаясь и царапаясь, пробиваются мимо него к дверям. Гора. Он сказал мне во сне опять сделать гору. Вот у меня конь и сделал гору. Но если он сказал вернуть гору, значит он знал, что до лошади на стене была гора. Он знал. Он заметил, как первый сон изменил действительность. Он увидел перемену. Он мне верит. Я не сумасшедший!

Орра наполнило такое ликование, что из сорока двух человек, в тот момент как раз протискивавшихся в вагон, семь или восемь, приплюснутых ближе всех к нему, ощутили несильную, но вполне явственную волну облегчения и благодати. Женщина, которой не удалось отвоевать у него ручку ремня, почувствовала, как проклятая боль в намозоленном пальце наконец отпустила; вдавленный в него справа мужчина вдруг подумал о солнечном свете; старик, присевший на корточки прямо у его ног, на минуту забыл про свой голод.

Соображал Орр не быстро. Вообще, особой сообразительностью он не отличался. К умозаключениям приходил медленно; ему были неведомы ни стремительный коньковый бег по гладкому твердому льду логики, ни взмывание под небеса на восходящих потоках воображения – нет, он ковылял к выводам по тяжкой почве обыденности. Взаимосвязи он не видел, как видели интеллектуалы, – он эти связи ощущал, как сантехник, на ощупь. Орр был неглуп, но не привык нагружать мозг и думать быстро. Только когда он вышел на станции «Росс-Айленд-Бридж-Уэст», прошел в гору несколько кварталов, поднялся на лифте в свою однокомнатную квартиру (восемь с половиной на одиннадцать футов) на восемнадцатом этаже убогого двадцатиэтажного железобетонного здания «Корбетт кондоминиум» для жильцов на самообеспечении («Недорого, стильно и в центре!»), когда положил в инфрапечь кусок соевой буханки, достал из встроенного в стену холодильника пиво и постоял у окна (квартиры с окнами стоили вдвое дороже), рассматривая переливающиеся огнями высотки Западных холмов с бурлящей вокруг них жизнью, ему наконец пришел в голову вопрос: «Почему Хейбер не показал, что знает: сны у меня действенные?»

Он еще поразмышлял, попробовал зайти и с той и с другой стороны, примерялся и так и этак, решил, что предмет неповоротливый.

Он думал так: «Хейбер знает – теперь-то точно, – что картинка дважды поменялась. Почему ничего не сказал? Он же знает, как я боялся, что сошел с ума. Говорит, хочет помочь. Мне бы очень помогло, если б он подтвердил, что видит то же, что и я, что мне не мерещится».