– Они не станут вам препятствовать.
– Вы о чем-то предупреждали меня – там, у порога, в тот раз. Но о чем? Они опасны? Или сами в опасности?
– Да.
– Так одно или другое?
– И то и другое. Почему, собственно, я обязана вам что-то объяснять? С какой стати? Вы сами сказали, что чужой здесь. Вот вы и есть та опасность, та помеха… из-за вашего появления здесь все и началось. А я здешняя, это мой мир! Вы небось думаете, что я преподнесу его вам на блюдечке только потому, что вы мужчина и вам должно принадлежать все? Нет, здесь положение вещей иное!
– Ирена, – сказал Хозяин, приблизившись к ней, – в чем дело? Что он сказал?
– Ничего! Он дурак! Он здесь чужой, он не должен быть здесь! Вам нужно отослать его немедленно и навсегда запретить здесь появляться!
– Что происходит? – как всегда медленно спросил Лорд Горн. – Ты ведь не знаешь этого человека, Ирена?
– Нет. Я его не знаю. И не желаю знать. Никогда!
Аллия сказала своим легким ровным голоском, обращаясь к отцу:
– Ирена говорит так, потому что боится за нас.
Лорд Горн посмотрел на дочь, на Сарка, потом на Айрин. Его глаза, почти бесцветные глаза старика, поймали ее взгляд.
– Мы называем тебя своим другом, – сказал он.
– Я и есть ваш друг, – яростно ответила она.
– Да, ты наш друг. И он тоже. Зло не приходит к нам по этой дороге – твоей дороге, Ирена. Ты пришла, чтобы передать ему наши слова, он – чтобы послужить нам; все так, как и должно быть. Первый и второй, второй и первый. Этой дорогой идут всегда двое.
Она стояла молчаливая, испуганная.
– Я пойду одна, – прошептала она.
Глупые слезы затуманили ей глаза, и пришлось отвернуться, и успокоиться, и вытереть нос и глаза платком, который Пализо предусмотрительно положила в карман ее платья. Было трудно вновь повернуться к ним лицом. Когда она все же повернулась, лицо ее вспыхнуло.
– Я постараюсь сделать то, о чем вы меня просите, – сказала она. – Что я должна ему сказать?
– То, что сама сочтешь нужным, – ответил Лорд Горн своим глухим ровным голосом. – Говори от нашего имени.
К ее полному замешательству, он отошел и встал рядом с Аллией, мрачно глядя на Сарка, а потом едва заметно и сухо кивнул ей и Хью Роджерсу и вышел вместе с дочерью и Сарком из зала. Она осталась с чужаком лицом к лицу.
Он сел было на стул, который оказался для него слишком узок, потом неловко поднялся, отошел и встал у высокого окна.
– Простите меня, – сказал он.
С востока в зал струился холодный свет. Она подошла поближе к камину. Внезапные слезы оставили в душе холод и отупение. Она должна сделать то, что обещала.
– Вот то, что они хотели сказать вам – насколько я их поняла, разумеется. Здесь случилось что-то дурное, по какой-то причине они не могут покинуть пределы города. Никто не может пройти по дорогам. Кроме нас, тех, кто приходит с юга. Они чего-то боятся, и, похоже, все сильнее. Но вот пришли вы, и теперь они надеются на какие-то перемены.
– А что может измениться?
– Может исчезнуть их страх.
– Но откуда он? Ведь только здесь я ничего не боюсь! – Он отвернулся от окна. – Я ничего не понимаю – ни их языка, ни того, почему в этой стране не бывает ни ночи, ни дня, но меня никогда это не пугало. Чего здесь можно бояться?
– Не знаю. Я совсем не так уж хорошо понимаю их язык. Да они и не любят говорить об этом, а может, до меня просто не доходит что-то. Мне они отвечают, что не могут выйти из города и никто не может прийти сюда из долин.
– Из долин?