Тимош и Роксанда: читать начало книги онлайн

— Тогда изволь! Правда, жену мою я отправил в Чигирин.

Хмельницкий призадумался.

— Ты желаешь, чтобы я отпустил тебе грехи сегодня же?

— Чего же ждать завтра, когда есть у нас доброе нынче?!

— Ты пил вино. Я не могу тебя исповедовать.

— А без исповеди отпустить грехи никак невозможно?

— Все возможно, сын мой!

— О, святейший! Гору снимаешь с моей обремененной души. Великую гору.

Из митрополичих палат перешли в церковь. Патриарх отпустил Хмельницкому грехи, разрешил обвенчаться с мужней женой и в награду от гетманских щедрот получил тысячу золотых монет да шестерку лучших лошадей.

Патриарх Паисий отдарил святыми реликвиями. Было гетману дадено: три самовозгорающиеся свечи, молоко Пресвятой Девы и миска лимонов.

Той же ночью у гетмана с патриархом случилась долгая, задушевная беседа.

— Я еду в Москву, — сказал Паисий, — потому в Москву, что она — единственная сущая в мире опора православной церкви. Есть Василий Лупу, всячески украшающий землю храмами и монастырями, но он вассал турецкого султана. Есть скряга Матей Бессараб, который тоже не даст нашу Святую Матерь в обиду, но и Бессараб ходит у турок на цепи. Униатская ересь — злонамеренная кознь папы римского, задумавшего подрубить корни дуба, чтобы затем сжечь погибшее от жажды дерево. Смотри, гетман, в тысячу глаз, как бы тебя не обошли, не оплели невидимой сетью измены.

— Я и сам знаю, что сети уже плетут на мою голову, — согласился Богдан. — Король одной рукой дает мне булаву, а другой рукой дает врагам моим меч против меня. Коронным гетманом поставлен Иеремия Вишневецкий. Недолго будет этот князь региментировать у меня. Сам в Крым поеду и освобожу прежних гетманов, если слово дадут помириться со мной. А не дадут слова, велю им головы поотрубить. А этот князек у меня за Днепром не показывайся!

— Ты, я вижу, сын мой, во всем полагаешься на хана, но можно ли ему так доверять? — опечалился Паисий. — Я ли не знаю, чего стоят заверения вельмож Оттоманской империи? Православному ли человеку ждать искренности от мусульманина, для которого война с гяурами — священный закон?

— Но что же мне делать?! — воскликнул Хмельницкий.

— Просить помощи у московского царя.

— Царь глух к мольбам! Я написал ему два стога писем, а в ответ — туман.

— Только соединившись с Москвой, Украина обретет мир, а церковь наша православная — станет твердыней, на которую все мы, живущие на зыбких островах святой веры, будем уповать, потому что острова наши посреди враждебного моря погибели.

— Заступись за меня перед московским царем, святейший отец!

— Я обещаю тебе мое заступничество, но думаю — этого будет мало. Ты должен отправить к царю полномочное посольство.

— Если я отправлю посольство в открытую, меня митрополит Косов анафеме предаст, а то и отравит. Давай, святейший отец, правде в глаза поглядим. Выгодно ли киевскому митрополиту Москве поклоняться? Да нет же! Нынче он сам себе князь. Подчинен он твоей святой деснице, но Константинополь далеко, а Москва — рядом.

— Что ж, сын мой, твоя прямота достойна уважения! Тем более что я знаю, как ловко ты умеешь постоять за интересы Украины, не только мечом, но и словом, и лаской, и многотерпением. Послушай, однако, моего совета. Мне в дороге надобна вооруженная охрана.

— Понимаю, святейший!

— Пошли во главе этой охраны человека, в посольских делах сведущего. О том, что это твой посол — будем знать ты, я да он сам.

— И еще генеральный писарь! — сказал Богдан. — Благодарю тебя, отче! Ты меня наставил на путь истины!

Может, чересчур жарко сказал. Патриарх Паисий посмотрел гетману в глаза и вздохнул:

— Я не хитрю, сын мой. Положение восточной церкви столь затруднительно, что мы одной правдой живем, ибо других крепостей у нас уже нет.

Богдан Хмельницкий пришел поклониться печерским святым.

По ближним и дальним пещерам его водил игумен Лавры архимандрит Тризна, игумен братского монастыря, ректор киевской коллегии Иннокентий Гизель и прочая, прочая: архимандриты, игумны, иеромонахи.

Рассказывали об основателе Печерского монастыря преподобном Антонии, чья святость была столь угодна Богу, что его мощи остались под спудом. Рассказывали о другом великом строителе монастыря, воспреемнике Антония преподобном Феодосии.