Такой его внешний вид имел одно-единственное объяснение: в скором времени ему предстояло уйти к немцам. Под самым что ни на есть благовидным предлогом: долго скрывался где-то (возможно, выйдет в этой самой штатской одежонке), а потом пробрался к «своим». Все это время, естественно, не стригся и не брился. На нашем участке в доброй дюжине мест сплошной линии фронта нет – дремучие леса, обширные болота. Подозрений не вызовет – обычная с окруженцами история.
Человеческая мысль быстрее молнии, и все это пронеслось у меня в голове, пока мы с ним усаживались у стола…
– Ну, приступим, – сказал подполковник Радаев. – Мне безусловно тоже следует послушать. Я приказал, чтобы в ближайшие полчаса меня не отвлекали на текущие дела – разве что случится что-то важное или позвонят сверху. Вам этого времени достаточно, товарищ Крамер?
– Вполне, – сказал тот. – Так вот… С определенного времени жизнь нашей школы сопровождали некоторые странности… – Он улыбнулся. – Я и дальше буду говорить о немцах «наши», а о наших – «советские» или «красные», так уж привык.
Точно, подумал я. Отвыкать от прежних словечек он не хочет именно потому, что возвратится туда, где в ходу как раз такие именно словечки…
– Примерно месяца за два до сдачи немцами Косачей Кольвейс несколько раз ездил в город в штатском, чего никогда прежде не делал. И всегда его сопровождал, тоже в штатском, обер-лейтенант Эрнст Гильферинг, наш главный инструктор стрелкового дела. В некоторых смыслах – очень интересный человечек. Как и Кольвейс, прибалтийский немец из Риги, только гораздо моложе, двадцати четырех лет. Мало того, он, оказалось, окончил гимназию, где директором был как раз Кольвейс. В сороковом тоже репатриировался в рейх и очень быстро оказался в абвере. В школе появился год назад, и они с Кольвейсом встретились очень тепло. Смело можно сказать, что Гильферинг был самым близким к Кольвейсу человеком, в отношениях с другими майор держал известную дистанцию… Зачем они ездили в город в штатском, представления не имею: и к Кольвейсу с расспросами не подкатишься, не будешь выспрашивать начальство о его делах, и расспрашивать Гильферинга не стоило, было бы очень неосмотрительно. Если бы в город он ездил один, возможно, и имело бы смысл попробовать. Скажем, с ухмылочкой поинтересоваться, не роман ли у него с городской красоткой, которая немецкой формы пугается – хотя роман у него был как раз в школе. И посмотреть, что он ответит. Но он всегда сопровождал Кольвейса… Странноватые поездки. Почему в штатском? Единственное, что приходит в голову, – встречи с агентурой. Но абвер в силу специфики работы не нуждался во внутренней агентуре…
– Мы тоже об этом думали, – сказал Радаев.
– Ну вот… Даже если предположить, что у Кольвейса вопреки обычной практике была в Косачах какая-то агентура, решительно непонятно, почему его всякий раз сопровождал Гильферинг. Скорее уж с ним ездил бы гауптман Биндер – он как раз и занимался контрразведывательным обеспечением. Положительно, речь шла о чем-то другом… Теперь о романе Гильферинга в школе. Он крутил роман с одной из курсанток, Татьяной Терех по кличе Эльза – у всех курсантов были клички. Конечно, вряд ли там были пылкие чувства в стиле Ромео и Джульетты, но безусловно это было нечто, к чему лучше всего подходит определение «роман», а не вульгарные постельные развлечения. Девушка была красивая, выглядела на все восемнадцать, а Гильферинг был холостяк. В школе они на людях держались, как учитель и ученица, но такая школа – все равно что маленькая деревня. Практически все знали, что она спит с Гильферингом. Кольвейс на это смотрел сквозь пальцы. Гильферинг всякий раз, когда ей давали увольнительную, возил ее в город – развлекались в заведениях «нур фюр дойче». Она всегда одевалась в нарядное немецкое платьице, которое ей наверняка Гильферинг и подарил, и не только его. Я вам подробно расскажу об этой Татьяне, потому что она в тех странностях, о которых речь пойдет дальше, играла одну из главных ролей…
– Да, разумеется, – кивнул Радаев.
– Очень любопытный был экземплярчик, знаете ли… Я читал ее подробную автобиографию – их брали у каждого курсанта, причем не единожды, это Зиндер ввел такой порядок. Так вот, среди курсантов не было никого, кого можно было бы назвать «идейным» сторонником немцев. Трое были сынками полицаев, а один – чиновничка из городской управы, но и это не тянет на определение «идейный». Им просто нравилось быть у немцев этакими ландскнехтами, получавшими нешуточные привилегии, деньги, а то и награды. То, что все это приходилось зарабатывать шпионажем и диверсиями, их нисколечко не волновало. Специфика здешних мест, всего-то два неполных года проживших при советской власти… Кому-то нравилось быть ландскнехтом, кого-то подцепили на крючок, играя на извечной мальчишеской тяге к приключениям. А вот Татьяна-Эльза – особая статья. Смело можно сказать: несмотря на юные годы, вполне сформировавшийся враг, сознательная ненавистница советской власти. Отец у нее обитал в Шполянах – это километрах в тридцати к северу от Косачей. Пользуясь старыми терминами, кулак высокого полета. Имел гектаров пятьдесят земли, с дюжину коровушек, столько же лошадей. Разумеется, вся эта благодать требовала батраков и батрачек, сам он белы рученьки черной работой не пачкал. Еще держал единственную в деревне корчму. По примеру панов старинных времен посадил туда кабатчиком оборотистого еврея Фишмана, тот и деньги в рост давал якобы от своего имени. Ну, сами понимаете: на виду был «жид пархатый», а сам Терех как бы и ни при чем… Большой дом под железной крышей, птичник, свинарник, прислуга, две брички… Одним словом, форменный помещик. С польскими властями, жандармерией и осадниками давно наладил самые теплые отношения: у него частенько бывали в гостях повятовые чины, вкусно ели-пили, наверняка и денежки им совал. Именно власти ему устроили так, что его корчма в деревне осталась монополией. Татьяна и ее старший брат жили натуральными барчатами – в польскую школу в повят ездили на бричке, отец их наряжал по-городскому, как сыр в масле катались. В тридцать девятом за Тереха крепенько взялись, отобрали практически все, выселили в деревенскую хатенку. Хотели отправить все семейство за казенный счет куда-нибудь за Урал, но Терех извернулся: пошел ночью в хлевушку, привязал веревку к стропилам, накинул на шею петельку… Вдову с детьми не тронули, но в колхоз не взяли – к чему она там? Она кое-как зарабатывала шитьем, тем и жили все трое. Вместо польской школы в повяте открыли советскую, туда детки и ходили уже пешком. В пионеры девчонку, конечно же, не приняли, а брата не приняли в комсомол, впрочем, и пионерская, и комсомольская организации там были слабенькие, не успевшие к приходу немцев как следует развернуться. В школе им пришлось несладко, их откровенно шпыняли: «Ага, отпанствовались?» Когда пришли немцы, вдовушка попыталась было вернуть добро назад. Некоторым это удавалось, но у нее не получилось. Так и жила шитьем. Школу немцы закрыли. Сыночку к началу войны стукнуло восемнадцать, и он, что было ожидаемо, поступил в полицию. Кровушки нацедил изрядно, но в сорок третьем партизаны его наконец пристукнули. После этого мамаше с сестричкой жилось совсем скверно – у мамаши не стало прежней клиентуры, а пристроиться портнихой «нур фюр дойче», в отличие от некоторых других, не смогла. Копались на огороде, держали подсвинка, тем и пробавлялись. Весной сорок четвертого Танюша попалась на глаза одному из вербовщиков Кольвейса – у него их было с полдюжины, штатных и внештатных, и через гестапо и местную полицию искали подходящие кадры. Вот так Танечка и попала в нашу школу, стала еще и Эльзой. Тот еще цветочек, скажу я вам! Кольвейс раз в неделю собирал нечто вроде педсовета, обсуждали будущее использование каждого курсанта. Эльзу решено было пустить по линии терроризма. Конечно, ее, как всех, и остальным гнусным премудростям учили – радиодело, шифрование, уход от наблюдения, тактика поведения на допросах… Но сошлись на том, что девка – прирожденная террористка. В июне ей устроили что-то вроде экзамена – отвезли в полицию, где как раз хотели повесить партизана, дали пистолет… Всадила пулю не моргнув глазом и невозмутимо спросила: «А еще красных у вас не найдется?» Биндер ее туда возил, рассказывал потом, даже полицаев проняло: на вид примерная старшеклассница, но глаза… Одним словом, несмотря на юный возраст, лютый и убежденный враг советской власти. Стрелять, кстати, выучилась очень неплохо. Гильферинг ее натаскивал и во внеурочное время, чему она была только рада. «Табуретка» у нее хорошо получалась, и с одним пистолетом, и с двумя. Знаете, что это такое?
Мы знали – давно занимались разведшколами абвера. Человека ставят на табуретку напротив трех мишеней, когда с одним пистолетом, когда с двумя. Инструктор по стрелковому делу неожиданно опрокидывает табурет ударом сапога – неизвестно заранее, в каком направлении. Задача – в падении поразить все три мишени. Забава не для растяп.
– Извелась от нетерпения, бедняжка, – фыркнул Крамер. – Не могла дождаться, когда закончит учебу и ее перебросят за линию фронта. Не дождалась, стервочка… Теперь – о явных странностях последних недель существования школы. Но сначала… Вы ведь знаете, что случилось с абвером в июле сего года?
Разумеется, мы знали – была подробная сводка. После провала покушения на Гитлера и самого военного заговора (по тевтонской любви к красивым названиям поименованного операцией «Валькирия») абвер основательно прищемили. Его главу адмирала Канариса закатали в концлагерь как английского шпиона. Неизвестно, были ли эти обвинения обоснованными, но к заговору он был безусловно причастен. Сам абвер забрали у вермахта и подчинили РСХА, Главному управлению имперской безопасности, конкретнее, СД, то есть Гиммлеру. Абверовцы вмиг превратились из гордых рыцарей в этаких кнехтов Гиммлера, людей второго сорта. Кое-кого и арестовали в рамках разгрома «Валькирии».
Крамер продолжал:
– Ну, тогда знаете, что СД ужесточила наблюдение за бывшим абвером. Мне пришлось в этом убедиться на собственном примере. – Он улыбнулся весело, по-мальчишески озорно. – Перед вами, товарищи, – самый натуральный стукач СД в славных рядах витязей абвера. У меня и раньше были сильные подозрения, что гауптман Биндер работает на СД, а потом они подтвердились. Биндер поговорил со мной с глазу на глаз, раскрыл карты и стал вербовать в информаторы СД. Я на вербовку пошел моментально, не испытывая, как вы понимаете, ни малейших душевных терзаний, наоборот, мое положение только упрочилось. Биндер усиленно копал под Кольвейса, хотел его спихнуть и занять его место. Ему это так и не удалось. С одной стороны, все знали, что Кольвейс ходит в любимчиках Канариса, с другой – все знали, что в любимчики он попал как один из разработчиков плана «Юнгевальд», от которого СД вовсе не собиралась отказываться. И все равно положение Кольвейса пошатнулось, так что Биндер до последнего не терял надежды…
Сугубый профессионал, оценил я. Мы узнали кое-что новое о взаимоотношениях внутри разведшколы, но ничегошеньки о жизни самого Крамера. Понятно, почему он охотно пошел на вербовку: если бы начальником школы стал Биндер, положение Крамера только упрочилось бы.
– Теперь о главном, – продолжал Крамер. – Вы наверняка знаете, что «преподавательский состав» и курсантов эвакуировали за шестнадцать дней до того, как Косачи были оставлены? Исключительно из-за того, что школа оказалась в опасной близости от линии фронта. Знаете? Отлично. А подробности знаете? Нет? Ну что же, мое начальство правильно поступило, когда направило меня к вам, чтобы я эти подробности рассказал… Так вот, в школе, кроме Кольвейса, остались Гильферинг и Эльза. Со мной все понятно: меня под благовидным предлогом оставил Биндер, чтобы я для пущей надежности присмотрел за архивом. Почему вопреки недвусмысленному приказу об эвакуации остались те двое, так и непонятно. Санкцию на это мог дать только Кольвейс. Немецкий офицер не нарушит приказ без серьезнейших причин. У Кольвейса они безусловно имелись, но, как я тогда и мы все потом ни ломали головы, не смогли доискаться. Прямых вопросов я ему, понятно, задавать не мог… Случилось так, что мы с Гильферингом за день до оставления Косачей попали на машине под бомбежку на большом Косачинском тракте. Сами Косачи не бомбили, а вот тракт, по которому сплошным потоком шли отступавшие части, накрывали регулярно. Вот и тогда внезапно из-за горизонта вывалились штурмовики, пошли на бреющем… Мы с Гильферингом залегли на обочине, метрах в десяти друг от друга. Его и еще нескольких накрыло то ли снарядами, то ли бомбами. Мне повезло больше – подняло взрывной волной и шваркнуло о дерево. Обошлось без переломов, разве что были три сильных ушиба, остались здоровенные синяки и кровоподтеки. Но поскольку я приложился и головой, врачи подступили так, как всегда поступают при подозрении на сотрясение мозга – положили на койку и велели не вставать даже по нужде, просить судно. Я в тот же день отправил весточку моему постоянному связному. А на другой день в Косачах появились советские солдаты. Это было не отступление, а бегство, и госпиталь со всеми ранеными просто бросили. Связной быстренько сообщил кому следует, и меня забрали. Никакого сотрясения мозга не оказалось, и я с остальными поехал в школу. Школа стояла пустехонькая, только некормленые караульные овчарки скулили. В течение следующей недели кое-что прояснилось… и запуталось. Среди пленных отыскались трое солдат из взвода охраны школы. Допрашивали их, разумеется, порознь, и все трое показывали одно: утром того дня, когда красные вошли в Косачи во второй половине дня, Кольвейс приказал погрузить в грузовик архив, все двадцать три ящика, посадил четверых солдат, сам сел в кабину, и грузовик, неизвестно куда, укатил. Вернулся он быстро, менее чем через час, Кольвейс приказал солдатам в него погрузиться и прорываться на запад. Они подчинились с превеликой охотой – где-то вдали уже слышалась канонада, по тракту валили отступавшие, от них узнали, что русские совсем близко и нет ничего похожего на оборону. Грузовик наткнулся на советских танкистов, уже закрывших «котел», был короткий бой, погибли все, кроме тех трех, и все четверо ездивших с Кольвейсом – несомненно, прятать архив в заблаговременно присмотренном месте. Кольвейс с Эльзой исчезли бесследно. Из четырех легковушек школы остались только три… Что было дальше, вам лучше знать.
– Они были в форме? – спросил Радаев.
– Когда солдаты уезжали – да, а потом, вполне возможно, уехали в штатском. Я же не знаю, сколько всего у Кольвейса было мундиров и цивильных костюмов, а у Эльзы – гражданской одежды, никто не мог сказать, чего именно недостает. Гильферинг ей несколько раз покупал платья и другую одежду. Кое-что осталось, но что-то она безусловно забрала с собой… по неистребимому женскому инстинкту, я так полагаю. Вы их так и не нашли, мне сказали…
– Никаких следов, – развел руками Радаев. – У вас есть свои соображения на этот счет?
– Я думаю, они укрылись в Косачах. Вряд ди Кольвейс стал бы прятаться по лесам. И его, и Эльзу в Косачах практически никто не знал в лицо, а языком они оба владеют прекрасно, без труда могут прикинуться гражданскими беженцами, их в Косачах еще при мне появилось немало… Более-менее понятно, почему здесь остался Кольвейс – архив. Но вот зачем ему понадобились Гильферинг и Эльза, абсолютно непонятно. И в заключение… Я привез хорошую фотографию Эльзы. Обер-лейтенант Далецки у нас был фанатиком фотодела. В школе за неимением других объектов снимал даже служебных собак. А в Косачах нащелкал уйму старинных зданий. Этой его страстишкой я и воспользовался для пользы дела, частенько просил сфотографировать меня с сослуживцами. Никто ничего не заподозрил, немцы любят фотографии на память. В итоге у меня есть снимки почти всех офицеров, даже Биндера. Кольвейса, разумеется, нет – субординация, сами понимаете, не станешь же предлагать начальнику сняться с тобой на память… Вот, извольте. Я, Эльза и Гильферинг.
Он развязал тесемки тоненькой папочки и подал Радаеву большую фотографию. Тот изучил ее внимательно, но быстро передал мне.
Два обер-лейтенанта в залихватски сбитых на затылок фуражках беззаботно улыбаются в объектив. Справа, конечно, Крамер. Гильферинг повыше его ростом, симпатичный парень, но лицо, можно сказать, обыкновенное. Между ними – девушка в аккуратно подогнанном по фигурке немецком кительке без погон и пилотке без кокарды. Именно так ходили все курсанты. Тоже беззаботно улыбается, демонстрируя великолепные зубы. Гильферинг приобнял ее за плечи… Меня словно током тряхнуло.
Ни малейших сомнений – это была девушка, которую я знал как Оксану Камышевич. Племянница Липиньского… появившаяся у него после бегства немцев. Вот только на снимке волосы у нее светлые, а не черные – но это пустяки, краска для волос известна с незапамятных времен…
Радаев цепко глянул на меня:
– Что такое? Ты будто привидение увидел…
Я вспомнил, что сам он не видел Оксану – мы ее не разрабатывали, вообще ею не занимались, вообще не знали ни о существовании Эльзы, ни о том, что она осталась в Косачах. Самое время помянуть про себя недобрым словом неведомое начальство Крамера – могли бы и отреагировать побыстрее, прислать если не Крамера, то хотя бы эту самую фотографию и сообщить об Эльзе… Ну ладно, никуда она не денется…
– Привидение не привидение, а шапочную знакомую, – сказал я, отложив фотографию.
И кратенько рассказал, что к чему. Радаев, как всегда, остался невозмутимым, а Крамер легонько присвистнул:
– Вот, значит, как…