Кого ты держала взаперти, хочется сказать мне. Кого ты прятала от мира. Но ей это не понравится.
– Само собой, – говорит бабушка. – Твоя мать выросла в Фэрхейвене.
– Ты ведь знаешь, что я не о том. Та девушка пришла отсюда. На ней было мамино платье.
– Но как ты можешь быть в этом уверена? – спрашивает она с неподдельным интересом. – Ты видела на ее платье имя матери?
Даже будь у меня время как следует разглядеть платье, оно слишком сильно обгорело, чтобы различить крошечный ярлычок.
Я медлю с ответом.
– Нет, но…
– В таком случае, боюсь, ты устраиваешь сцену на пустом месте.
– Я не устраиваю сцену!
– Ой ли? – Она хмурится, поджимает губы. – Знаешь, Марго, поначалу ты произвела на меня впечатление зрелого человека.
На меня накатывает прилив паники, хорошо знакомый по ссорам с мамой. Она вынуждает меня защищаться, хотя каких-то несколько минут назад я спустилась вниз в уверенности, что у меня есть доказательства.
– Ладно, – говорю я. – Тогда как ты объяснишь, что в комоде столько одежды? Ты сказала, что принесла мне кое-какие вещи, но там…
Бабушка только отмахивается.
– Они там лежали еще с тех пор, когда там жила твоя мать.
Я замираю. Губы невольно растягиваются в торжествующей улыбке.
– Ты сказала, что в этой комнате никто не жил. Ты мне вчера так сказала.
Вот оно. Я поймала ее на обмане. С мамой это не работает: мне ни разу не удавалось ее смутить. Но с бабушкой должно получиться. Она должна быть другой.
– Правда? Я так сказала?
– Да. – Я тревожно переминаюсь с ноги на ногу. Слишком уж она небрежна, слишком раскованна. Я знаю, как реагировать на оправдания, на гнев. Но это для меня что-то новое. – Ты точно не сказала, что это была мамина комната.
– Странно. Я наверняка говорила.
– Нет. Я прекрасно помню, что ты говорила.
Бабушка вскидывает брови.
– А я, по-твоему, не помню?
В горле встает ком. Дыхание становится сбивчивым и частым, будто не хватает воздуха. Как вышло, что все снова свелось к конфликту? Я сотни раз проходила через это с мамой. Я уехала от нее, оставила все это позади. Я собиралась начать новую жизнь.
– Марго? – Бабушка ставит на пол ведро и ботинки и подходит ближе. Ее лицо, слишком уж хорошо мне знакомое, искажено беспокойством. – Ты хорошо себя чувствуешь, милая? Иди сюда. Все в порядке.
Я молча смотрю на нее, не в силах сдвинуться с места, а в голове всплывает одновременно сотня споров. Я всегда говорила себе, что это мама – и только мама – не в состоянии признать очевидные вещи. Но если с бабушкой дело обстоит так же, то, возможно, проблема не в них, а во мне. Возможно, это я снова и снова ошибаюсь; я выдумываю обиды и ищу повод для ссоры. Возможно, блокнот, который я вела в Калхуне, полон лжи.
Нет, это не так. Я видела, видела все своими глазами.
– Дыши, – говорит бабушка. – Дыши глубже. – Она обнимает меня за плечи и осторожно притягивает к себе. Я цепенею в ее объятиях – обессиленная, напуганная. Мне вдруг хочется попросить прощения. Будь это мама, я бы так и поступила.
Хотя бы это я могу изменить.
– Вот и умница. – Она отстраняется. – А теперь иди-ка переоденься.