Если восходящее солнце не обманывало, восток там, запад наоборот – ветер был юго-восточный. Ледяной, словно всю Арктику с собой нес. Это в августе-то?!
– Не плачь!
Голос был командирский.
А она… Даже в привычной к любым самовыражениям Европе наряд присевшей за его столик особы выделялся. Точно она в лоскутное одеяло завернулась. И перчатки – ах да, митенки же! – на скрюченных артритных пальцах тоже были словно из лоскутков. И какие-то лохматые. Будто куски тканей сшивали, не обращая внимания на махры по краям. И торчащие из-под пестрой, тоже мозаичной, шляпы седые космы выглядели не волосами, а такими же махрами. Некоторые прядки были выкрашены – в зеленый, в лиловый, в оранжевый. Сумасшедшая, что ли?
– Не плачь, – строго повторила лоскутная старуха.
Разве он плачет?
– Пустяки. – Скрюченная лапка в пестрой перчатке легла поверх ладони Геста – и он не отдернул ее. Наоборот. От старческой руки шло легкое сухое тепло и как будто покой. – Ты легко ушел. Подумаешь, деньги. Были и еще будут. Вся жизнь твоя – деньги. Бок не болит больше?
Он с удивлением понял, что – нет, не болит. Хотя по идее должен, после такого марш-броска. И с еще большим изумлением осознал – только сейчас, – что пестрая старуха говорит по-русски.
– Вот и хорошо, – кивнула та. – Она не птица, она змея. Змеи тоже из яиц вылупляются, их часто за птиц принимают. Не веришь? Вижу, что не веришь.
Из глубин лоскутного одеяния появился хрустальный шар. Точнее, шарик. И вряд ли хрустальный – стекляшка.
– Смотри туда.
Там, в кривых, ломких стеклянных глубинах, была Аля. Раскинувшись в полосатом шезлонге, она потягивала какой-то яркий коктейль из высокого стакана – желто-оранжевый зонтик лез в нос, она смеялась, отбрасывала свои легкие волосы, прищурясь, глядела на сверкающую полосу моря, видного справа…
– Нет-нет, – пробормотал Гест.
Старуха усмехнулась.
– Ты многих обидел. Теперь тебя обидели. Живой – и хорошо. Иди к тем, кого обидел, попроси прощения.
– Желаете что-то еще? – раздалось рядом. По-английски. Вздрогнув, Гест поднял глаза – над ним стояла улыбающаяся официантка.
– А где… – начал он и осекся. Никакой старухи – ни лоскутной, ни черной, ни серо-буро-малиновой – не было на соседнем стульчике. И вообще нигде.
Дим ответил после первого же гудка – точно сидел все эти черт знает сколько месяцев и ждал, когда Гест позвонит. Даже здороваться не стал, сразу спросил:
– Ты тоже видел?
Гест не сразу сообразил, о чем это он. Казалось, что с момента, когда он увидел новость о крушении вертолета, прошли годы. Ну или неделя как минимум.
– Еще бы! Чуть не каждая вторая новость об этом.
Дим, кажется, растерялся:
– Каждая вторая новость? Лень, ты о чем?
– О крушении вертолета. А ты о чем?
– Погоди, какой еще вертолет?
– Вертолет Бонда, Дим! – он почти кричал. – Разбился в Краснодарском крае.
– Ни шиша себе…
– А ты-то о чем?
– Да пустяки. Мия твоя вылезла в телевизоре и заявила, что она от тебя беременна. Давно уже, кстати. Сейчас по всем каналам повторы крутят. Ну, сам понимаешь, лето, мертвый сезон, журналюги ухватились за нее, как за манну небесную, такой скандал – подарок судьбы просто.
– Что?!! – перебил его Гест.