Я живу одна на склонах Ла-Комели. Не слишком высоко – окружающую местность правильнее будет назвать умеренно холмистой. На некоторое время я уезжала, но потом вернулась, потому что тут я своя, мне знакомы голоса всех вещей, лица соседей, я хожу по двум главным улицам и каждую неделю покупаю продукты в супермаркете. Уже лет десять цена на жилье остается просто смехотворной, иначе не скажешь, приобрести участок земли не проблема, вот я и купила домик – три франка шесть су за квадратный метр – и привела его в порядок. Четыре комнаты и садик со старой липой. Летом она дарит гостеприимную тень, зимой я завариваю липовый цвет и с удовольствием его пью.
Многие покидают Ла-Комель. Многие. Нина осталась.
Этьен и Адриен уехали, вернулись на Рождество, снова уехали.
Я работаю дома, читаю корректуры для издательства, время от времени перевожу рукописи и пару месяцев в году подменяю обозревателя местной газеты, чтобы не утратить связь с внешним миром. В августе обеспечиваю горожан информацией о смертях, годовщинах свадеб и победителях турниров по белоту, а в декабре добавляются объявления о представлениях для детей и елочных базарах.
Переводы с редактурой-корректурой остались от прежней жизни. А еще есть воспоминания, настоящее и прошлое, меняющие ароматы, как змея кожу. Другая жизнь – другие запахи.
Детство пахнет гудроном, резиной тяжелых автомобильных шин. Сладкой ватой, дезинфекцией, которую перед началом учебного года проводят во всех классных комнатах, в холодные дни – дымом печных труб, хлорированной водой муниципальных бассейнов, пропитавшейся по́том спортивной формой, липнущей к разгоряченным телам учеников, возвращающихся с урока физкультуры колонной по два. Розовыми жвачками «Малабар», ирисками «Карамбар», нитями клея, прилипшего к пальцам, и размягчающей души елкой.
У отрочества запахи иные: первая затяжка, мускусный дезодорант, гренок с маслом в чашке горячего шоколада, виски-кола, погребки, переделанные в танцзалы, желанное тело, одеколон La Manufacture Cologne Précieuse, гель для волос, яичный шампунь, помада, замоченные в тазу джинсы.
Много лет спустя случайно натыкаешься на забытый шелковый шарф и вспоминаешь первую, несчастную любовь.
Еще есть лето, непременная составляющая любых воспоминаний. Лето бессмертно, оно существует вне времени. У него самый стойкий запах. Он пристает к одежде. Его ищешь всю жизнь. Сладчайшие фрукты, морской бриз, оладьи, черный кофе, масло для загара, бабушкина пудра Caron. У лета нет возраста, нет ни детства, ни юности, оно принадлежит всем возрастам. Лето – ангел.
Я высокая, фигура у меня хорошая, волосы темно-каштановые, подстриженные до плеч, и челка. Пробивающуюся кое-где седину я старательно закрашиваю.
Меня зовут Виржини. Я их ровесница.
Сегодня из трех друзей со мной разговаривает только Адриен.
Нина меня презирает.
С Этьеном я сама не желаю иметь дела.
А между тем они с детства завораживают меня. С самого детства и по сию пору я чувствую привязанность только к этой троице.
И к Луизе.
2
5 июля 1987
Все начинается с сэндвича, картошки фри с кетчупом и разболевшегося живота. Нина сидит под зонтиком Miko, напротив продавца жареных вкусностей. Несколько столиков из крашеного железа стоят на террасе, нависающей над тремя чашами городского бассейна. Она слизывает соль с подушечек пальцев, слушает «Прекрасный остров»[6] Мадонны, восхищенно разглядывает загорелого блондина, прыгающего с пятиметрового трамплина, выскребает остатки лакомства из желобков пластикового контейнера. Этьен раскачивается на задних ножках стула и попивает клубничный лимонад, а Адриен ест персик, и сок течет по рукам, подбородку, шее и груди.
Нина любит наблюдать за мальчишками – не таясь, в открытую, – упирается взглядом в… определенную часть тела и не отводит взгляд. Этьен ёжится и часто говорит ей: «Прекрати так смотреть!» Адриену плевать – такова уж Нина, тормозов у нее не было, нет и не будет.
Ну вот, снова спазмы в животе, что-то горячее течет по ногам. До Нины наконец доходит. «Нет, не может быть, еще не время. Не хочу. Я еще слишком маленькая, через две недели мне будет одиннадцать…» Она думала, что это начинается в коллеже. Между пятым и третьим классом[7]. Через два месяца начнутся занятия в шестом… «Если девчонки узнают о месячных, решат, что я второгодница, стыда не оберешься…»
Нина встает, обматывает бедра жестким полотенчиком. Она очень худенькая – Этьен, желая позлить подругу, называет ее Проволочкой. Девочка молча отдает ему плеер и уходит в женскую раздевалку, хотя обычно раздевается-одевается в одной из кабинок мужской – там меньше народу.
Этьен и Адриен остаются на террасе. Нина убежала, не сказав ни слова, нарушив «Кодекс поведения троих»: расставаясь, каждый сообщает, куда направляется.
– Что это с ней? – удивляется Этьен, не выпуская соломинки из губ.
Адриен замечает, что язык у друга порозовел от сиропа.
– Не знаю… – Он пожимает плечами. – Может, астма опять напала…
В этот день Нина не возвращается на террасу. Она рассматривает коричневое пятно на купальнике, натягивает трусики, напихав внутрь пук скомканной туалетной бумаги, и торопится в «Маленький Кооператив» за прокладками. Покупает на оставшиеся десять франков самые дешевые. Целую упаковку.
Собака Нины, ее зовут Паола, странно на нее посматривает, виляя хвостом, принюхивается, обходит девочку сзади и бежит к хозяину дома Пьеру Бо. Дед Нины возится в саду, он, слава богу, не заметил, что внучка вернулась, и она закрывается в своей комнате на втором этаже.
Погода такая жаркая, что больше всего ей хочется вернуться к ребятам, в самый глубокий, четырехметровый, бассейн с тремя трамплинами – метровым, трех- и пятиметровым. Чаша бассейна такая глубокая, что вода не прогревается, и они каждый день на спор касаются ледяного дна.
Вечером Этьен звонит Нине, опередив Адриена, который в тот же самый момент набирает ее номер.
[6] La Isla bonita (исп.).
[7] Нумерация классов начинается во Франции не с первого, как в России, а с шестого. Таким образом, в 11 лет школьники идут в шестой класс СМ2 – среднего курса 2-го года начального образования, затем следует пятый и т. д. до третьего класса, т. е. до 14 лет.