В Мехельне Большой совет устами своего председателя Виглиуса [32] объявил, что чинить препятствия тем, кто разбивает церковные статуи, воспрещается.
— Горе нам! — вскричал Уленшпигель. — Жатва для испанских жнецов созрела. Герцог Альба, герцог Альба идет на нас! Вздымается волна, фламандцы, вздымается волна королевской злобы! Женщины и девушки, бегите, иначе вас зароют живьем! Мужчины, бегите — вам угрожают виселица, меч и огонь! Филипп намерен довершить злое дело Карла. Отец казнил, изгонял — сын поклялся, что он предпочтет царить на кладбище, чем над еретиками [33]. Бегите! Палач и могильщики близко!
Народ прислушивался к словам Уленшпигеля, и сотни семейств покидали города, и все дороги были запружены телегами с поклажею беглецов.
А Уленшпигель шел из города в город, сопутствуемый безутешным Ламме, который все еще разыскивал свою любимую.
А в Дамме Неле не отходила от сумасшедшей Катлины и обливалась слезами.
16
Стоял месяц ячменя, то есть октябрь, когда Уленшпигель повстречал в Генте графа Эгмонта, возвращавшегося с попойки и пирушки, происходившей под гостеприимным кровом сен-бавонского аббата. Он был в веселом расположении духа и, отдавшись на волю своего коня, о чем-то задумался. Внезапно его внимание обратил на себя шедший рядом человек с фонарем.
— Чего ты от меня хочешь? — спросил Эгмонт.
— Хочу вам же добра, — отвечал Уленшпигель, — хочу вам посветить.
— Пошел прочь! — прикрикнул на него граф.
— Не пойду, — объявил Уленшпигель.
— Вот я тебя хлыстом!
— Хоть десять раз подряд, лишь бы мне удалось зажечь у вас в голове такой фонарь, чтоб вам отсюда видно было до самого Эскориала.
— Мне от твоего фонаря и от твоего Эскориала ни тепло, ни холодно, — возразил граф.
— Ну а я так горю, — подхватил Уленшпигель, — горю желанием подать вам благой совет.
С этими словами он взял графского скакуна под уздцы, конь было на дыбы, но Уленшпигель его удержал.
— Подумайте вот о чем, монсеньор, — снова заговорил он. — Пока что вы лихо гарцуете на своем коне, а ваша голова не менее лихо гарцует на ваших плечах. Но до меня дошел слух, что король намерен положить конец лихому этому гарцеванью: тело он вам оставит, а голову снимет и пошлет гарцевать так далеко, что вам ее тогда уже не догнать. Дайте мне флорин — я его заслужил.
— Хлыста я тебе дам, если ты не уйдешь, дурной советчик!
— Монсеньор! Я — Уленшпигель, сын Клааса, сожженного на костре за веру, и Сооткин, умершей от горя. Прах моих родителей бьется о мою грудь и говорит мне, что доблестный воин граф Эгмонт может противопоставить герцогу Альбе в три раза более сильное войско, чем у него.
— Поди прочь, я не изменник! — вскричал Эгмонт.
— Спаси отчизну, только ты можешь ее спасти! — сказал Уленшпигель.
Граф замахнулся на него хлыстом, но Уленшпигель ловко увернулся и на бегу успел крикнуть:
— Смотрите в оба, смотрите в оба, граф! И спасите отчизну!
В другой раз Эгмонт остановился напиться in ’t Bondt Verkin (в «Полосатой Свинье») — трактире, который держала смазливая куртрейская бабенка по прозвищу Musekin, то есть Мышка.
— Пить! — приподнявшись на стременах, крикнул граф.
Прислуживавший у Мышки Уленшпигель вышел с оловянной кружкой в одной руке и с бутылкой красного вина в другой.
Граф узнал его.
— А, это ты, ворон, каркал мне черные вести? — спросил он.
— Черные они оттого, что не простираны, монсеньор, — отвечал Уленшпигель. — А вы мне лучше скажите, что краснее: вино, льющееся в глотку, или же кровь, которая брызжет из шеи? Вот о чем вас спрашивал мой фонарь.
Граф молча выпил, расплатился и ускакал.
[32] Виглиус (Вигль, ван Айтта ван Свихем, 1507–1577) — занимал важные государственные посты в Нидерландах при Карле V и Филиппе II. Был председателем Большого совета в Мехельне (верховная судебная инстанция страны) и Тайного совета (ведавшего судопроизводством), членом (а одно время и председателем) Государственного совета, с Гранвеллой и Берлеймоном составлял специальный совет при наместнице («консульту»). Образованный юрист, но корыстолюбивый и трусливый человек, он был верным приспешником испанцев.
[33] …поклялся, что он предпочтет царить на кладбище, чем над еретиками. — Такое изречение действительно было в ходу при испанском дворе и повторялось как самим Филиппом II, так и Альбой.