— Буду помалкивать, — сказал Ламме.
Пока Уленшпигель разгуливал, солнце успело скрыться. Когда он вышел на Pierpotstraetje, то есть на Гончарную улицу, было уже совсем темно. Здесь до него донеслись нежные звуки виолы. Пройдя несколько шагов, Уленшпигель различил белую фигуру — она манила его за собой, а сама все удалялась, играя на виоле. И пела она под виолу ангельским голоском протяжную и приятную для слуха песню, останавливалась, вглядывалась и вновь удалялась.
Уленшпигель, однако, бежал быстро. Он нагнал ее и хотел было заговорить, но она закрыла ему рот надушенной бензоем ручкой.
— Ты из простых или же из благородных? — спросила она.
— Я Уленшпигель.
— Ты богат?
— Достаточно богат, чтобы заплатить за большое удовольствие, и недостаточно богат, чтобы выкупить свою душу.
— Почему ты ходишь пешком? У тебя нет лошади?
— У меня есть осел, но я оставил его в стойле, — отвечал Уленшпигель.
— Почему ты бродишь по чужому городу один, без друга?
— Потому что мой друг идет своей дорогой, а я — своей, любопытная красотка.
— Я совсем не любопытна, — возразила она. — Твой друг богат?
— Богат жиром, — отвечал Уленшпигель. — Скоро ты перестанешь допрашивать?
— Уже перестала. А теперь пусти меня.
— Пустить? — переспросил Уленшпигель. — Это все равно что оторвать голодного Ламме от блюда с ортоланами. Я хочу тебя съесть.
— Ты же меня еще не видел, — сказала девушка и внезапно осветила свое лицо фонарем.
— Хороша! Ну и ну! — сказал Уленшпигель. — Золотистая кожа, милые глазки, алые губки, стройный стан — все это будет мое.
— Все, — подтвердила она и повела его на Брюггскую дорогу, в «Радугу» (in de Reghenboogh), к старухе Стевен. Там Уленшпигель увидел многое множество девиц, носивших на рукавах кружочки, отличавшиеся по цвету от их бумазейных платьев.
У спутницы Уленшпигеля к платью из золотой парчи был пришит кружок из парчи серебряной. Девицы поглядывали на нее с завистью. Войдя, она сделала baesine знак, но Уленшпигель этого не заметил. Они сели вдвоем за отдельный столик и начали пить.
— Кто меня полюбил, тот будет мой навеки, — тебе это известно? — спросила она.
— Ах ты раскрасавица моя душистая! — воскликнул Уленшпигель. — Всегда питаться твоим мясом — да мне лучшего угощения и не нужно.
Вдруг Уленшпигель увидел Ламме — тот сидел в уголке за маленьким столиком, и перед ним стояла свеча, блюдо с ветчиной и кружка пива, но он был озабочен тем, как спасти ветчину и пиво от двух девиц, которые напрашивались на угощение.
Заметив Уленшпигеля, Ламме вскочил и, подпрыгнув на три фута от полу, воскликнул:
— Слава Богу, мой друг Уленшпигель снова со мной! Baesine, еще пива!
Уленшпигель достал кошелек, сказал:
— Будем пить, пока вот тут не станет пусто!
Тряхнул его, и Ламме услышал звон монет.
— Счастлив наш Бог! — сказал Ламме и ловко вытащил у Уленшпигеля кошелек. — Плачу я, а не ты — это мой кошелек.
Уленшпигель пытался вырвать у него кошелек, но Ламме держал его крепко. Пока они боролись — один за то, чтобы удержать кошелек в своих руках, а другой за то, чтобы его отбить, — Ламме прерывистым шепотом успел сообщить Уленшпигелю:
— Слушай… тут сыщики… четверо… в маленькой зале с тремя девками… Двое снаружи… следят за тобой и за мной… Хотел улизнуть… не удалось… Девка в парче — наушница… Хозяйка тоже наушница…