— Это мой брат.
Уленшпигель взял портрет и сказал:
— Спелле повесят!
— Как ты этого добьешься? — спросила она.
— Будешь заранее знать — потом никакого удовольствия не получишь, — отвечал Уленшпигель.
Боолкин сокрушенно покачала головой.
— Ты мне не доверяешь, — сказала она.
— Напротив, я оказал тебе высшее доверие уже одним тем, что сказал тебе: «Спелле повесят!» — возразил Уленшпигель. — Только за одни эти слова ты можешь привести меня на виселицу раньше, чем я приведу его.
— И то правда, — согласилась она.
— Ну так вот, — продолжал Уленшпигель, — поди принеси мне хорошей глины, двойную пинту bruinbier’а, чистой воды и телятинки. Все это мы разделим по-братски. Телятинка пойдет мне, bruinbier пойдет теляти, вода пойдет для глины, а глина для изваяния.
Уленшпигель мял глину, выпивая и закусывая, и даже время от времени по рассеянности вместо мяса запихивал в рот кусок глины, оттого что неотрывно глядел на портрет. Размяв глину, он смастерил из нее маску, и Боолкин, сравнив рот, нос, глаза и уши, была поражена сходством с покойным.
Затем Уленшпигель положил маску в печь, а когда она высохла, он сделал ее по цвету точно такой, какие бывают лица у покойников, придал ей суровое, мрачное выражение, а черты исказил как бы судорогой. Девушка, перестав ахать от изумления, долго не могла отвести глаза от маски, потом вдруг побледнела как полотно, закрыла лицо руками и, содрогнувшись, вымолвила:
— Это он, бедный мой Михилькин!
Еще Уленшпигель вылепил две окровавленные ноги.
Боолкин, оправившись от первого потрясения, сказала:
— Да будет благословен тот, кто убьет убийцу!
Взяв маску и ноги, Уленшпигель сказал:
— Мне нужен помощник.
Боолкин дала ему совет:
— Пойди in den Blauwe Gans (в «Синий Гусь») и обратись к содержателю таверны Иоосу Лансаму из Ипра. Это был закадычный друг моего брата. Скажи, что ты от Боолкин.
Уленшпигель так и сделал.
Послужив делу смерти, профос Спелле обыкновенно захаживал in ’t Valck (в «Сокол») и пил горячую смесь из dobbeleclauwaert’a, корицы и сахара. Боясь попасть на виселицу, ему здесь ни в чем не отказывали.
Питер де Роозе, осмелев, возвратился в Мелестее. Чтобы чувствовать себя под охраной Спелле и его сыщиков, он так за ними и ходил. Кое-когда Спелле угощал его. И они вместе весело пропивали деньги несчастных жертв.
Таверна «Сокол» теперь уже не так посещалась, как в доброе старое время, когда горожане жили в радости, молились Богу по католическим правилам и не подвергались гонениям за веру. Ныне городок был словно в трауре — по крайней мере такое впечатление производило множество пустых или же запертых домов и пустынные его улицы, по которым бродили отощавшие псы и разгребали мусорные кучи.
Зато двум лиходеям было теперь где разгуляться в Мелестее. Напуганные жители могли наблюдать, как эти двое, совсем обнаглев, днем намечают жертвы, оглядывают их дома, составляют списки обреченных, а вечером, возвращаясь из «Сокола» под охраной сыщиков, таких же пьяных, как и они, орут непристойные песни.
Уленшпигель пошел in den Blauwe Gans (в «Синий Гусь») и застал Иооса Лансама за стойкой.
Уленшпигель вытащил из кармана бутылочку водки и сказал:
— Боолкин продает две бочки такой водки.
— Пойдем в кухню, — сказал baes.
Заперев за собой дверь, он пытливо взглянул на Уленшпигеля.