Забудь, сказал он себе. Не думай.
А потом, когда он все-таки опять начал думать, он обнял Кэти, крепко к себе прижал.
— Верона, — проговорил он твердо, — это, считай, решено. Отели — только люкс. От начала до конца.
— Обещаешь, значит?
— Обещаю, — ответил он. — Железно.
Кэти улыбнулась. Он не мог видеть эту улыбку, но она слышалась в ее голосе, когда она спросила:
— А как насчет детей?
— Все у нас будет, — сказал Уэйд. — Дети — в первую очередь.
— Боюсь, я уже старая. Хотя, может, и ничего еще.
— Ты не старая.
— Мне тридцать восемь.
— Вот и прекрасно, у нас будет тридцать восемь детей, — сказал он. — В Вероне автобус придется нанимать.
— Это мысль. И как же мы?
— Откуда я знаю как, просто будем кататься и смотреть разные разности, ты да я. И полный автобус детей.
— Думаешь?
— Уверен. Я же обещал.
Потом они долго неподвижно лежали в темноте, словно ожидая, чтобы все это каким-то внезапным чудом осуществилось. Они хотели одного: чтобы их жизнь снова наладилась.
Позже Кэти откинула одеяло, встала и отошла к перилам, в дальний конец веранды. Она как бы исчезла в отяжелевшей тьме, окутанная туманом, и когда она заговорила, голос раздался откуда-то издали, исходя словно не от нее, отдельный и немного чужой.
— Я не плачу, — сказала она.
— Конечно, с чего плакать.
— Просто полоса такая, вот и все. Пройти надо через эту глупость.
— Глупость, — повторил он.
— Я не то хотела сказать…
— Да нет, ты совершенно права. Сволочная глупость.
Тишина вокруг. Только волны и ветви, легкие вдохи и выдохи. Ночь обволакивала их.
— Джон, послушай, мне трудно иной раз находить точные слова. Я хотела только сказать… понимаешь… я хотела сказать, что есть чудесный человек, которого я люблю, и мне нужно, чтобы он был счастлив, и ничто другое меня не беспокоит. Никакие выборы.
— Ну и прекрасно.
— И никакие газеты.
— Прекрасно.
В темноте послышался звук, который не был плачем.