По реке.
ХИВА ИЛИ ПЕТЕРБУРГ?
Дороги в жизни Даля часто оборачивались петлей. Чтобы стать черноморским моряком, он вначале отправился на Балтику. А в Николаев и Севастополь возвратился словно затем, чтобы вновь оказаться в Кронштадте. В польский поход он выступил не из Дерпта, откуда рукой подать, а с юга, чуть ли не из-за Балкан, и все это завершилось назначением в Петербург. Но, не успев обжиться в столице, он тащился на перекладных к границам казахских степей.
В 1839 году генерал Василий Перовский затеял поход на Хиву — «дерзкую и вероломную соседку». В Хиве томились тысячи русских пленников; хан их не отпускал. Кое-кому удавалось бежать. Беглецы рассказывали про Хиву, про жизнь в неволе. Даль записывал их рассказы.
Однажды в Орскую крепость купеческий караван доставил Машу Чернушкину. Ее продали в рабство еще маленькой девочкой: украли в степи, когда пасла телят. Маша оказалась в служанках у самого хана — ухаживала за ним во время болезни. Он болел часто, его трепала горячка, он задыхался, капризничал. В знойный летний день сказал Маше: «Достанешь кусок льда, отпущу на волю». Маша без надежды вышла за ворота: какой там лед — жара, середина июля. Навстречу шел человек с деревянной посудиной в руках. Маша глянула и обмерла: в миске у первого встречного сверкали кусочки льда. Хан сдержал слово, отпустил Машу. Но много ли таких Маш?.. Тысячи других так и умирали рабами, вдали от родных станиц. Каждый год хивинцы захватывали около двухсот русских пленных.
Когда Перовский объявил поход на Хиву, солдаты сочиняли песни: идем-де братьев из неволи выручать. Сам Перовский беспокоился больше о другом. Англия воевала с Афганистаном, английская армия захватила Кабул. В Хиве сидели британские советники и агенты. Англичане метили прибрать к рукам Среднюю Азию.
Даль был не против похода, однако советовал выступать весной. Солдатам тяжело в стужу на морозном степном ветру. Зимой плохо с кормом для лошадей и верблюдов. Перовский выслушал Даля, но поступил по-своему. Двинулись на Хиву в последних числах ноября.
Зима, как назло, выдалась морозная — минус двадцать пять, а то и тридцать градусов. Степь занесло снегом. Потеряв треть солдат, Перовский с полпути повернул обратно.
Через много лет Даль напечатает «Письма о Хивинском походе», расскажет, как сотнями гибли в пути замерзшие, обессиленные люди, как расстреливали и вешали неповинных солдат — другим «для острастки», как жгли на кострах лодки, канаты, снаряжение, чтобы хоть немного согреться. Расскажет, как девять тысяч брошенных в степи изнуренных верблюдов отметили бесславный маршрут отряда. Как офицеры и генералы, которые торопили Перовского выступать и делили заранее чины и награды, почуяв неудачу, бросились писать в Петербург доносы.
Сухая, колючая крупка забрасывала тела погибших. Уцелевшие, сами не веря в свое счастье, стучались в двери родных домов. Обмороженные и страдавшие цингой отправились помирать по больницам. Генерал Перовский быстро оправдался перед царем и укатил за границу.
Даль в походе оброс бородою, еще сильнее исхудал. Щеки ввалились, кожа гладко обтянула скулы, нос больше выдался вперед. Про неудачный поход Даль помалкивал, на расспросы отвечал неохотно, лишь иногда бормотал: «Кабы послушали меня, глупого, глядишь, были бы разумны».
Бороду пришлось сбрить: служить с бородою не полагалось. Служба для Даля не кончилась. Покидая Оренбург, Василий Алексеевич Перовский не позабыл всезнающего, всеумеющего Даля, не бросил в глуши. Захватил в Петербург и передал в качестве надежного помощника брату своему графу Льву Алексеевичу. Неудачный поход в Хиву привел Даля в столицу. Он сразу оказался и в центре и вдобавок на высоте. В 1841 году Лев Перовский стал министром внутренних дел.
Далю кланялись почтительно. Заискивали перед ним. Но Даль не надувал важно свои впалые щеки. Не сверкал позументом, не звякал орденами. Он-то знал: кто больше служит, тот больше и тужит.
Пока под чужой крышей не побываешь, своя где течет, не узнаешь.
Дома рука и нога спит, в дороге и головушка не дремли.
Умный товарищ — половина дороги.
Не хвались отъездом, хвались приездом.
ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО КАЗАК ЛУГАНСКИЙ
ОСИП ИВАНОВИЧ И ВЛАДИМИР ИВАНОВИЧ
Он даже не понимал, про что бумаги, которые переписывал. Садился на табурет, чинил перья, линовал бумагу и водил, водил рукою, думая о том только, чтобы буквы выходили крупные и круглые. Дома, для приработка, Осип Иванович клеил пилюльные коробочки и снабжал ими аптекаря, что торговал по соседству. В дневнике люди обыкновенно рассказывают о разных событиях, дневнику доверяют сокровенные мысли. Осип Иванович подсчитывал в дневнике, сколько сдобных сухарей сможет купить на остаток жалованья, записывал рецепты изготовления зеленых чернил, решал задачу, как из одного листа цветной бумаги сделать побольше коробочек для пилюль. А событий в жизни Осипа Ивановича никаких не было. Он и не видал ничего, кроме Невского проспекта. Да и на Невском ходил только по левой стороне. Так жизнь прошла — между Аничковым мостом и Полицейским.
Маленького переписчика Осипа Ивановича придумал писатель Даль. Сам Даль жил между Аничковым мостом и Полицейским — возле Александринского театра. Площадь перед театром была пустой и просторной: сад на ней еще не разбили, памятник Екатерине, похожий на тяжелый черный колокол, еще не стоял.
Даль жил на девяносто ступеней выше уровня Невского проспекта. С высоты мог видеть, как черными букашками сновали внизу переписчики Осипы Ивановичи. Просители вереницей поднимались по лестнице; пыхтя, преодолевали девяносто крутых ступеней. Дома Владимир Иванович Даль принимал посетителей запросто: не слишком тщательно выбритый, в коричневом суконном халате.
С 1841 года Даль — начальник канцелярии министра внутренних дел. Статский советник, его превосходительство. Даля называли «правой рукой министра».
Просители карабкались, задыхаясь, до Далевой двери; в прихожей норовили поклониться лишний раз; и словцом и поклонцем давали понять: вот-де на какую вершину изволил взобраться его превосходительство Владимир Иванович! А внизу, по Невскому, Осипы Ивановичи бегают: в департамент, из департамента — козявки.
Но сам Даль не замечал крутизны ступеней. Один шаг — и вот они рядом: ничтожнейший Осип Иванович и влиятельный Владимир Иванович. Оба день-деньской гнут спину над письменным столом, оба красивым круглым почерком выводят за годы службы тысячи, миллионы слов, за которыми не видят дела, оба в конечном счете заперты между Аничковым мостом и Полицейским. Даль говорил о себе и об Осипе Ивановиче одинаково: «убитые службой».
Даль сворачивал с Невского, шел в глубину площади к своему дому. С высоты Публичной библиотеки загадочными глазами статуй смотрели на небо великие мужи древности: поэт Гомер, врач Гиппократ, историк Геродот. До их вершин не добраться по служебной лестнице, по ступенькам чинов и должностей. Туда тянутся стройные колонны великих дел.
Письма Даля к друзьям грустны, как повесть о маленьком переписчике Осипе Ивановиче: