А Даль едет по линии, дела службы его гонят, а может, не дает ему покоя таинственная сила талисмана, тепло и тяжесть пушкинского перстня — хочется писать!
Двумя желтыми верблюжьими горбами изогнулась на карте Оренбургская линия. Горбы обращены на северо-запад, а на юг и восток от линии тянется неведомо куда плоская степь, и живет в ней незнакомый народ, о котором еще никто не успел рассказать. Даль много расскажет и о том, что к северу и к западу, и о том, что к югу и к востоку, а пока едет своей дорогой, не прямой, изогнутой, но едет правильно, потому что где дорога, там и путь.
ЗДРАВСТВУЙ, МАУЛЕН!
Степь называют на востоке сухим океаном. Лежит выжженная солнцем — ни конца ни края. И над нею такое же выжженное, выцветшее небо.
Даль нарисовал шутливую картинку, послал друзьям. Лист бумаги рассек линией пополам, снизу надписал «земля», сверху — «небо». «Вот вам вид нашей природы».
В степи, как в океане, — нет дорог. Хочешь — прямо езжай, хочешь — направо, хочешь — налево. Где удача ждет, а где — беда, неведомо. Ни путей, ни распутий.
Но степной человек, казах, по приметам, ему одному заметным, находит в бескрайнем просторе свою дорогу. Не задумываясь, гонит коня все прямо, прямо, день гонит, два, неделю, и — как по струнке — точно выезжает в нужное место. А может, и нету никаких примет: просто плывет казах в степи, как птица перелетная в небе, как рыба в океане.
Казах слит с конем. Малым ребенком приученный к верховой езде, казах в седле куда уверенней, чем на своих двоих. На скачках, припав к жесткой, взбитой ветром гриве, он легко проходит версту за полторы минуты. В далеких поездках покрывает за сутки сто и полтораста верст.
Даль любит неторопливую езду. Покачиваясь в седле взад и вперед, лениво помахивая нагайкой, спутник-казах тянет долгую песню. Даль слушает. Про что песня? Про то, что вокруг. Зорким взглядом схватывает степной человек беркута, неподвижно повисшего в небе, и темную цепочку верблюдов далеко, у самого горизонта, и змею, проблеснувшую в серой траве, и черный скрюченный куст, — и все, что видит, тотчас переливает в песню. Даль видит и слышит, как рождается песня.
Даль изъездил степи вдоль и поперек. Передвигался верхом и в повозке, простой, зато надежной — такая не опрокинется, не поломается на бездорожье. Всюду подобную повозку именовали тарантасом, но в Оренбурге почему-то — «карандасом». Протяженность служебных командировок Даля — тысячи верст. На западе большие расстояния понимаются и ощущаются иначе, чем на востоке. На западе люди живут тесно: много городов — пути короче. Расстояние, которое покрывал казах, направляясь к соседям в гости, человеку, жившему где-нибудь в Курске или Туле, представлялось серьезнейшим путешествием: подчас за всю жизнь его так и не удавалось совершить. В среднем каждая командировка Даля — две с половиной тысячи верст. Это расстояние от Петербурга до Тифлиса. Но Далю мало. Он и летний отдых проводит в степи, на коне. Поездки опасны. Разные неожиданности прячутся в открытой степи. Куда держать путь, чтобы не потерять ни коня, ни одежду, самому не попасть в плен и не быть проданным в рабство? Две тысячи русских невольников томились в рабстве у хивинского хана.
Аулы приносят безопасность. Путник, вошедший в юрту, может вздохнуть спокойно. Он — гость. Для него — лучшее место у котла и лучший кусок в котле. Казахи говорят: «Если нечем угощать гостя, угости его хорошей беседой».
Далю, даже голодному, хорошая беседа нужнее самых жирных кусков в котле. Даль все тот же — с тетрадками и карандашами. Смотрит, слушает, записывает. Он не уступает степным друзьям в зоркости взгляда и чуткости слуха.
Даль смотрит, слушает.
…Раскаленными золотыми слитками тлеют в костре кизяки. В черном от копоти котелке дымится похлебка. Ее заправят скобленым куртом — сухим овечьим сыром. Пузырятся турсуки — сшитые из конской шкуры меха: они полны кумысу. Кумыс хорошо пьется, помногу: вселяет в тело легкость, приносит веселье, потом — крепкий сон.
Вокруг юрты висит в воздухе привязчивый запах шкур. Жеребячьи шкуры вымачивают в квашеном молоке, проветривают, смазывают бараньим салом, коптят, проминают: из них шьют ергаки — тулупы. Из козьих шкур выделывают тонкую, мягкую кожу — сафьян. Собирают марену — желто-зеленые цветки на граненом шероховатом стебле. Цветы и стебли никому не нужны, дорог мареновый корень. В нем прячется знаменитая красная краска, ею красят сафьян. Корень можно толочь или крошить. Однако лучшим красителем считается корень жеваный. Созывают гостей жевать корень. Два десятка человек садятся в круг, жуют. Выкрашенный сафьян ярок, и ярок раскаленный кизяк в костре.
Ночью, в ровной степи, огоньки костров видны очень далеко. Нетрудно обмануться: долго-долго ехать на огонек. Казахи советуют: «Не ходи на огонь, иди на лай собак». Лай собак — признак близкого кочевья. Если вечером выехать из аула, — все наоборот: лай собак скоро стихает в ушах, а звезды костров еще долго смотрят вслед всаднику. Потом и они тают в черной ночи. Конь идет небыстрой рысью, расталкивая темноту. А по горизонту — справа, слева, вокруг — рыжей полосою стелется зарево. Это степные палы — пожары: жгут старую траву, из расчищенной, удобренной золою земли молодая зелень пробивается скорее и гуще. Рассветная заря, по-степному размашистая, заливает небо. Рыжая полоска, опоясавшая горизонт, быстро тускнеет. В солнечный знойный день пламя степного пожара прозрачно, невидимо.
Как ни странно, в степном океане, где у каждого своя дорога, перекрещиваются пути. Проходит мимо караван. Плавно покачиваясь, вышагивают верблюды. Они словно связаны цепью: волосяной аркан, продетый сквозь ноздри одного животного, привязан к хвосту другого, идущего впереди. Хозяева верблюдов вперед-назад мечутся на горячих конях вдоль растянувшегося на несколько верст каравана. Владельцы товаров, в больших чалмах и добротных халатах, раскачиваются в люльках, подвешенных по бокам каждого верблюда; на переднем восседает караван-баши, голова каравана. Верблюды не спешат; легче обскакать караван стороною, чем пережидать, пока пройдет.
Иногда, будто к магниту, стягиваются со всех сторон степи в одну точку всадники: какой-нибудь богач созвал гостей на праздник или поминки.
Весело пенясь, плещет из бурых мехов кумыс. Под острым ножом, не вскрикнув, никнут бараны. Куски свежего мяса в котле алы и сочны. Над ними поднимается удушливый пар. Сало белеет в мясном крошеве пышными хлопьями.
Готовят бешбармак. Бешбармак — по-казахски «пять пальцев». Едят руками. Едят много: редко случается простому казаху наесться досыта. Багровеют лоснящиеся лица. На темных пальцах блестит растопленное сало.
Насытясь, веселятся. Тяжелые плети со свистом разрывают воздух. В стремительном галопе вытягиваются в прямую линию, словно повисают над землею, бешеные кони. Кажутся стрелами, пущенными из тугого лука. Зрители горячи, нетерпеливы и голосисты. Скоро голоса сливаются в общий гул. Он то нарастает, то глохнет, подобно шуму волн.
Борцы упираются друг в друга плечами; они напряжены и поначалу почти неподвижны. Огромной силе нет выхода в быстрых и ловких движениях. Напряжение растет. Сила все плотнее заполняет борцов, не вырываясь наружу. Кажется, они начнут сейчас, медленно погружаясь, врастать в землю. И вдруг все разряжается молниеносным броском. Толпа взрывается криком. Побежденный, поднявшись на ноги, сосредоточенно стряхивает с себя пыль и травинки.
Венец празднику — песни. Акыны, бряцая на домбрах, славят лихих наездников и непобедимых силачей, слагают хвалу богатому пиру. Домбры звучат негромко и мягко. Две натянутые жилки-струны оживают под пальцами музыканта: то стонут тихо и грустно, то лукаво посмеиваются, то заливаются быстрым и частым птичьим говором, то жарко и прерывисто дышат. Высокие голоса плывут по ветру над степью и растворяются в небе, как дымы костров.
Девушки и парни садятся друг против друга, сочиняют забавные куплеты — кто кого перепоет. Это игра-песня — кыз-ойнак, или «девичье веселье». У девушек голоса звонкие, а слова меткие. Парни потирают ладонью затылки, потеют. Подхватив удачное словцо, гомонят зрители. Трепещет над толпою звонкий девичий смех. Точно у беркута зорок глаз степного человека, но кто, кроме Даля, заметил в наступивших сумерках, как самая бойкая из певиц быстро передала незадачливому молодцу, которого только что отделала всем на потеху, совиное перышко — знак сердечной привязанности?
Совиными и селезневыми перышками украшена бархатная девичья шапка.
Девушка красива. В черных, слегка раскосых глазах — глубина и загадочность степных колодцев. Черные брови — птица, распахнувшая узкие, острые крылья.
Даль подходит.
— Как зовут тебя? — спрашивает по-казахски.
— Маулен.
Даль не в силах отвести взор. Откуда в этой дикой красавице, в этой степной певице сверкающий острый ум, тонкая музыкальность, поэтический талант? Ей не нанимали гувернанток, ее не держали в модном пансионе, да знает ли она, что такое книга! До семи лет, в зной и стужу, бегала неодетая по аулу, пряталась от зимних буранов, зарываясь в колючую жаркую шерсть или горячую золу. С восьми — без страха управлялась с резвым скакуном, ставила на ветру серые юрты, плела уздечки и жевала мареновый корень. Безбрежная степь и безбрежное небо, низкие пристальные звезды и далекие мерцающие огоньки кочевий рождали в ее душе слова и музыку, — она пела песни, не ведая, что они прекрасны, просто так пела, легко и свободно, как птица, потому что не умела не петь.