Николай I назначал Василия Перовского на важные посты, давал ему чины и ордена, пожаловал титул графа вовсе не за боевые заслуги. Василий Алексеевич был ревностным исполнителем царской воли. Недаром Николай I вручил ему чистые листы со своей подписью — Перовский мог вписывать туда что хотел, мог повелевать от имени царя. Преданность Перовского государь император проверил 14 декабря 1825 года. В этот решающий день Василий Алексеевич был царским адъютантом. На Сенатской площади один из восставших солдат ударил его по спине поленом. Об этом ранении Перовский вспоминать не любил. Он не любил также вспоминать о том, что в молодости и сам был причастен к делам тайного общества. Этот старый грешок царь ему простил сполна. Когда кто-то из декабристов упомянул на следствии имя Перовского, подозрительный Николай повелел оставить сие без внимания. Перовский был проверен, он был вне подозрений.
Когда Василий Алексеевич уезжал в Оренбург, он, по совету брата Алексея, писателя, и все того же Жуковского, взял с собой Даля. Чиновник для особых поручений был всех ближе к губернатору. По личному приказанию губернатора он занимался наиболее важными делами. Исполнительный Даль, способный быстро во всем разобраться, к тому же образованный и хорошо владевший пером, как нельзя лучше подходил для этой роли.
Далю надоела не очень обеспеченная и очень неспокойная жизнь хирурга военно-сухопутного госпиталя. Надоело получать выговоры за потраченный во время операции пузырек йода, за правдивую, не придуманную в угоду начальству, цифру в отчете.
Потом в этот же госпиталь придет Пирогов — начнет воевать, ломать, переделывать по-своему. А Даль умел воевать только на поле брани.
Даль снова переменил профессию — на официальном языке это называлось: «о переименовании доктора Даля в коллежские асессоры». Поехал с Перовским.
Женитьба его несколько задержала в столице — в Оренбург он прибыл в конце июля 1833 года. Месяца за два до Пушкина.
Пушкин с Перовским был на «ты», с Далем — на «вы». Однако почти все время, что жил в Оренбурге, провел с Далем.
Пушкин приехал 18 сентября вечером — прямо на губернаторскую дачу. Рано утром 19-го Даль увез его в Бердскую слободу. В этот день они были неразлучны: осматривали еще Георгиевскую колокольню, куда Пугачев приказал втащить пушку, чтобы обстреливать город с высоты, остатки земляных укреплений, Зауральскую рощу, откуда восставшие пытались ворваться в крепость по льду. Весь вечер допоздна Пушкин был у Даля дома — сидели в кабинете, беседовали.
О чем?..
Пушкин пробыл в Оренбурге мало, а увидеть его хотели многие. Две барышни, узнав, что он у Даля, забрались в сад и влезли на дерево, откуда можно было заглянуть в окно Далева кабинета. Окно, однако, было закрыто, и рамы двойные. Барышни видели разговор Пушкина с Далем, но не слышали.
Сведений об этом разговоре не сохранилось. Мы похожи на любопытных барышень. Можем представить, как происходила беседа, но о чем беседовали, не знаем ни слова.
Имеем право только предположить.
В первой половине дня (это нам известно) говорили о литературной работе и о Пугачеве, рассказывали друг другу сказки. Во второй — неизбежно должны были повести речь о Далевом деле.
Кто знает, не эту ли встречу имел в виду Даль, когда вспоминал через много лет, с каким жаром и усладою слушал Пушкин народную речь, как глубоко задумывался над каждым услышанным словом и оборотом и как неожиданно прерывал свои размышления шумным взрывом одобрений, острых замечаний и сравнений.
Пушкин покинул Оренбург днем 20 сентября и распрощался со всеми, кроме Даля. Пушкин собирался посетить Уральск и крепости Оренбургской линии — Переволоцкую, Сорочинскую, Татищеву, Озерную: он шел дорогами Пугачева. Даль сопровождал его.
Авторы воспоминаний подчеркивают, что Пушкин очень торопился и потому встречался в Оренбурге только с нужными ему людьми. Больше всего времени он провел с Далем. Видно, Даль был ему очень нужен.
Даль и Пугачев.
Был бы друг, а время будет.
«Я ЗДЕСЬ, ДРУГ МОЙ…»
И снова Петербург.
Пушкин у Даля, приехавшего ненадолго в столицу. Зашел навестить, да задержался, — с интересом рассматривает картинки.
Красивая женщина в ярком платье, в шальварах, с саблею на боку и со знаменем в руке сидит верхом на сером вздыбленном скакуне.
Пушкин читает выведенную затейливыми буквами подпись:
«По неустрашимости известная вдова Бобелина храбростью и силою своею многих мужчин превосходит. От роду имеет около 30 лет. Видно, в молодости своей была очень хороша. Ездит верхом на коне в приличном ей платье и с греческими знаменами. Защищает остров Фазос, откуда турки получали корабельный лес».
Бобелина командовала отрядами греческих повстанцев. Никто никогда не сумел ее победить. Ее убили из-за угла.
Пушкин говорит:
— Первым поднял греков Александр Ипсиланти. В молодости я был знаком с ним. Мы встречались в Кишиневе. Там его называли «безрукий князь».
Пушкин разглядывает картинки. Такие продают на базарах и ярмарках; коробейники, офени, носят по деревням. Картинки поучительные и смешные, рисунки к сказкам, песням, портреты героев. Картинки очень смелые, очень простые и очень выразительные. Похожи на детские рисунки. Они называются «лубки». Их увидишь в крестьянской избе, на постоялом дворе, на ямской станции. У Пушкина в повести комната станционного смотрителя украшена лубочными листами.
Народ любит лубки. Даль их собирает. Показывает их Пушкину.
Бурые, сиреневые и серые скалы. Голубые горные реки. И похожие на реки сине-серые колонны войск. «Переход графа Дибича Забалканского». Это картинка про недавнюю войну. Через Балканы перешел не граф Дибич, а русская армия. Даль перешел через Балканы. Но звание Забалканского царь пожаловал только Дибичу.